И в этот момент я почувствовала это. Не просто эмоцию, а физическое ощущение — тонкую, но неразрывную нить между нашими сердцами. Она не светилась и не пульсировала магией. Она была сделана из чего-то более прочного: из общего прошлого, из выбора, который мы сделали, из памяти, которую не смогли стереть.
— Он может пытаться учиться, — сказала я, и в моем голосе впервые за долгое время зазвучала не страх, а вызов. — Но у него нет того, что есть у нас.
Лекс улыбнулся — редкой, по-настоящему счастливой улыбкой, которая преображала все его суровое лицо.
— У него нет этого, — согласился он.
Он снова поцеловал меня, и этот поцелуй был уже другим. Более медленным, более уверенным. В нем было не отчаянное подтверждение, а спокойное утверждение. Мы были двумя половинками одного целого, и никакая тьма, как бы умна она ни была, не могла этого изменить.
Позже, когда он заснул, я лежала и слушала его ровное дыхание. Та самая пульсация, отзвук Азриэля, все еще была там, на краю моего восприятия. Но теперь она казалась не угрозой, а просто шумом. Фоновым звуком из другого мира.
Он мог учиться любить. Но его уроки были основаны на жажде обладания. А наша любовь была основана на взаимном возвращении. И в этой разнице заключалась вся пропасть между нами.
Я закрыла глаза и наконец погрузилась в спокойный, исцеляющий сон, зная, что каким бы ни был следующий ход Азриэля, у меня есть мое самое мощное оружие — не свет и не ярость, а память и любовь человека, спящего рядом со мной. И это было сильнее всего.
Это прекрасная и мощная точка для развития сюжета. Конфликт обрел новую, психологическую глубину. Вот продолжение, которое выводит историю на новый виток.
Мой сон был глубоким и безмятежным, тем исцеляющим покоем, что возможен только в объятиях любимого человека. Но даже сквозь него я почувствовала ледяное прикосновение к своему сознанию. Не грубое вторжение, а тонкую, почти хирургическую попытку достучаться.
Я оказалась не в кошмаре, а в месте, которое было полной противоположностью всему, что создавал Азриэль прежде. Это была тихая, солнечная поляна на берегу реки. Пахло полынью и нагретой травой. Именно здесь, в мире людей, я была когда-то по-настоящему счастлива.
Он стоял спиной ко мне, у кромки воды, и смотрел на текущую воду. На нем была простая одежда, а не мантия из теней. И самое шокирующее — его рука, та самая, что была отмечена моим светом, была чистой. Никаких узоров.
— Ты не должен был суметь создать это, — тихо сказала я, останавливаясь в нескольких шагах от него.
Он обернулся. Его лицо было тем же, но выражение... оно было другим. Более человечным. В его глазах читалась усталость и какая-то отстраненная грусть.
«Ты научила меня кое-чему, Диана», — его голос звучал в моей голове, но теперь он был лишен эха и величия. «Боль нельзя просто поглотить. Ее нужно... понять. Чтобы понять твою, мне пришлось понять свою»
Он посмотрел на реку.
«Это место... оно реальное. Оно существовало в моем мире, до того как все обратилось в прах и тень. До того как я стал тем, кем стал. Я принес тебя сюда, потому что это единственное по-настоящему светлое воспоминание, что у меня осталось».
Это была новая тактика. Не соблазнение тьмой, а предложение света. Но не моего, а своего. И это было в тысячу раз опаснее.
— Почему? — спросила я, не двигаясь с места. — Чтобы вызвать у меня жалость?
«Нет», — он покачал головой, и в его движении была непривычная плавность. «Чтобы показать тебе, что я тоже могу быть... другим. Что я не всегда был повелителем теней. Что когда-то я знал, что значит... чувствовать»
Он протянул руку, и на его ладони возник образ — не тьмы, а юноши с его лицом, смеющегося на этой самой поляне с девушкой, чьи волосы были цвета спелой пшеницы.
«Ее звали Элиана. Она была тем, ради кого я готов был сжечь миры. И я их сжег, когда ее у меня отняли. Моя тьма... она родилась не из жажды власти. Она родилась из любви. Из потери. Как и твоя сила, Диана. Мы не так уж отличаемся»
И самое ужасное было то, что я чувствовала — он не лгал. Это была его правда. Искренняя и оттого еще более страшная.