— Ты убил мою мать, — сказала я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности. Он бил в самую слабость — в мое понимание того, что боль может изменить, сломать, пересотворить.
«Я создал условия для твоего рождения как Ключа. Да. Так же, как условия были созданы для моего падения. Цепочка боли тянется через века, Диана. Ты хочешь разорвать ее... или замкнуть в круг?»
Он подошел ближе. От него не исходило прежней давящей мощи, только бесконечная, изматывающая печаль.
«Ты боишься стать чудовищем. Я уже стал им. Ты боишься, что твой свет погаснет. Мой погас давно. Но ты показала мне, что он может гореть снова. Ты можешь быть тем, кто не разорвет цепь... а исцелит ее»
Он остановился передо мной. Его рука снова потянулась к моей щеке, но на этот раз нежно, почти с благоговением.
«Не для того, чтобы освободить меня. Чтобы спасти того, кем я был когда-то. Чтобы наша общая боль обрела наконец смысл»
И в тот миг, глядя в его глаза, полные подлинной, древней муки, я не увидела в них лжи. Я увидела искупление. И поняла, что это — самая хитрая ловушка из всех, что он мог приготовить.
Потому что часть меня... захотела ему поверить.
Я вырвалась из сна с тихим вскриком, сердце бешено колотилось. Рядом спал Лекс, его лицо было безмятежным. Я посмотрела на свою руку — узоры молчали.
Азриэль больше не атаковал мою ярость. Он атаковал мою надежду. И против этого оружия у меня не было защиты.
Глава 31
Я лежала без сна до самого утра, глядя, как первые лучи солнца вытесняют тени из комнаты. Они казались теперь поддельными, слишком простыми. Азриэль не просто вторгся в мой сон — он посеял семя сомнения в самой основе моего существования. Если его тьма родилась из любви... то где грань между нами? И имею ли я право ее судить?
Лекс проснулся с первым лучом, его воинские инстинкты никогда не дремали до конца. Он повернулся ко мне, и его взгляд сразу стал внимательным, сканирующим.
— Снова плохой сон? — его голос был хриплым от сна.
Я хотела сказать «да» и закрыться. Но его взгляд, полный той самой верности, о которой он говорил, не позволял солгать.
— Он меняет тактику, — тихо сказала я, садясь на кровати и обхватывая колени руками. — Он не предлагает силу. Он предлагает... историю. Свою.
Я пересказала Александру все. Поляну. Речку. Элиану. Его падение не из жажды власти, а из-за любви. Я ждала скепсиса, гнева, раздражения. Но Лекс слушал молча, его лицо было невозмутимым камнем.
Когда я закончила, он долго смотрел в пустоту, а потом тяжело вздохнул.
— Самые прочные цепи куются не из ненависти, а из сострадания, — произнес он наконец. — Он пытается сделать тебя не своей сообщницей, а своей спасительницей. Это куда опаснее.
— Но если это правда... — начала я.
— Правда? — Лекс повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь. — Допустим. Допустим, он был когда-то юношей, который любил. А потом стал существом, которое тысячелетия сеяло страх и смерть. Которое убило твою мать и бесчисленное множество других. Какая разница, с чего он начал? Важно, кем он стал. И что он сделал.
Его слова были как удар хлыста. Горькие, отрезвляющие.
— Он не ищет прощения, Диана. Он ищет оправдания. И ты, со своим светом и своей болью, идеально подходишь на роль того, кто его оправдает. Ты дашь его вечности смысл. И в процессе... перестанешь быть той, кто должен его уничтожить.
Я сглотнула. Он был прав. Ужасно, неумолимо прав.
— Что же мне делать? — прошептала я. — Он нашел брешь. Он говорит на языке, который я понимаю.
Лекс встал и подошел к окну, глядя на просыпающийся город.
— Ты используешь его же оружие. Ты принимаешь его историю. И показываешь ему свою.
Я смотрела на него, не понимая.
— Его история — это оправдание. «Я стал монстром из-за любви». Твоя история... — он обернулся, и его взгляд был острым, как лезвие, — ...это ответ. Ты потеряла мать. Ты могла ожесточиться, сломаться, возненавидеть весь мир. Но ты не стала. Ты выбрала защищать других, даже ценой собственной души. В этом твоя сила. Не в том, что ты можешь причинить боль, а в том, что, зная боль, ты отказываешься ее сеять.