— … порядочно оплевать себя политически… — добавил Иосиф.
— Совершенно верно. Признав одновременно прочность Советской власти и правильность метода коллективизации.
— Было бы недурственно.
Они засмеялись.
— Чаянов — это ученый, да? — спросила Надежда.
— Он еще и книжечки пописывает, художественные, — напомнил Молотов.
— Маловысокохудожественные о крестьянской утопии, и еще что-то из средних веков про нечистую силу в Москве. Забавно, советую почитать, Иосиф, как всегда в присутствии красивой женщины, после двух-трех бокалов был настроен благодушно.
— Он такой… очень красивый, с благородной внешностью. В прошлом году читал у нас лекцию.
— Видишь, до чего дошли старые маразматики в Промакадемии, — Иосиф с наигранным изумленным возмущением смотрел на Молотова, — Чаянов, Кондратьев…
Каждый раз при упоминании имени «Чаянов» Надежда ощущала словно дуновение теплого ветра. Он, конечно, не узнал ее тогда среди студентов в большой аудитории, да ей и не нужно это было. Она смотрела на красивое породистое лицо, записывала прилежно лекцию (что-то о крестьянской кооперации) и в зимний промозглый день в аудитории с несвежим знобким воздухом, среди одетых в зимнее пальто студентов (здание не отапливалось) виделась ей река, дышащая глубоко и спокойно песчаный откос горы, часовенка на холме…
Она взяла Васю покататься на лодке, ловко улизнув от охраны. Гребла сильно и с удовольствием против течения к Николиной Горе. Вася сидел на корме худенький, золотистый, вокруг рыжих волос слабое свечение, похожее на нимб. Тогда она еще была полна сладостных надежд на его незаурядность, какие-то неведомы таланты, какое-то туманное будущее рядом с высоким добрым и мужественным сыном.
— Мама, пой! — просил он, и она в который раз запевала гортанным чистым голосом, какого никто никогда у нее не слыхивал:
Эта песня и этот голос были только для него, для маленького золотого мальчика, сидящего, согнувшись, на корме.
— Мама, водичка.
Только тут она почувствовала, что ноги ее в воде. Глянула вниз, вода уже закрывала распорки, почти доставала до ножек Васи.
Ее охватил ужас: в лодке образовалась течь. Она прикинула расстояние до их пляжа и поняла, что вряд ли удастся дотянуть. Нужно грести к ближайшему берегу. Развернула лодку и стала грести изо всех сил.
Она думала: если лодка перевернется, можно будет уцепиться за нее и продержаться, пока кто-нибудь их не заметит с берега или не хватятся в Зубалове.
Но как уцепиться с Васей на руках, и потом… неизвестно, будет ли на плаву лодка или пойдет ко дну.
Вода стала прибывать быстрее. Она оглянулась — далеко ли до берега и увидела мужчину в белой рубашке. Заслонившись ладонью от солнца, он смотрел на них.
— Эй! — она взмахнула рукой. — Товарищ, у нас беда!
— Мамочка, я боюсь, — очень спокойно сказал Вася.
— Товарищ, помогите нам, — осипшим голосом крикнула она и сообразила, что он не слышит ее.
— Васенька, не бойся. Я сейчас буду очень громко кричать, и ты кричи: «По-мо-ги-те!»
— По-мо-ги-те! — заорал Вася так, что эхо откликнулось на берегу.
Человек махнул рукой и стал снимать рубашку. Она гребла, задыхаясь, ладони саднило невыносимой болью.
— Васенька, черпай воду, — она бросила сыну свой тапочек на резиновом ходу. — Молодец, черпай, черпай.
— Дядя, дядя, мы здесь! — вдруг крикнул Вася, и какая-то сила потянула лодку. Она оглянулась.
Невысокий очень загорелый мужчина, коротким багром подтягивал лодку к своей. Она не ко времени удивилась красоте его лодки: изящная, точно отлакированная.
— Сейчас, очень спокойно. Все делаем очень спокойно. Мальчик, подожди не вставай, я заберу тебя сам.
— Боюсь, что вашу вряд ли дотянем, но попробуем?
— Не надо. Она уже почти полная.
— Но если вы можете грести, я ее переверну и дотолкаю до берега.
— Не надо, — и словно оправдываясь: — Мальчик испуган. На берегу есть откуда позвонить?
— На берегу? На каком?
— На вашем.
— Из «Сосен», наверное, можно, если… если они разрешат. А вам куда?
— Нам в Зубалово.
— Через десять минут будем там.
— Мне неловко…
— Это — утренняя тренировка.
Казалось, что у лодки были невидимые паруса, так она летела, вырываясь из его рук, и два золотых водяных круга вертелись по бокам ее. Вася глядел, словно зачарованный. Бугры блестящих мышц на загорелых животе, груди и плечах гребца вырисовывались и исчезали как в калейдоскопе.