Мы просто оцепенели. Только что стоял такой хохот — и вдруг гробовая тишина. Дура набитая! Это у тебя нет будущего, страшилище ты эдакое, а не у детей! Каждый ребенок вырастет и будет кем-то, даже если он плохо учится и если родители у него не знаю какие! Вырастет и обязательно будет жить в будущем! А вот ты, старая уродина, сдохнешь, и похоронят тебя, вот и все твое будущее!
Все было испорчено, оплевано и убито, но больше всего была убита Эрна. Она вся дрожала и замирала от страха, как бы мы не подумали, что ее родители фашисты и у нее нет будущего. У нее-то нет будущего! У такой прекрасной и смелой девушки!
А на эту страховидную гориллу никто больше и не взглянул. Теперь уже не только мальчишки, но и мы улыбались только Эрне. И все равно все это было очень грустно. Учителка взяла свою сумку, и даже сумка-то была у нее какая-то отвратительная, лиловая…
Когда они уже уходили, Иван Штрба, не спросив разрешения, вскочил и крикнул:
— Я не записываюсь! Это я только так, болтал. Не вздумайте меня записать!
Горилла позеленела и поняла, что все кончено. На этот раз Иван правильно сделал, что не промолчал. Он все-таки не такой идиот, чтобы оставить на себе такое пятно, когда его отец — партизанский капитан. Да даже если б и не капитан! Все хотят иметь будущее, да оно и есть у всех, а тем более у детей. Для верности я спрошу еще отца, но иначе не может быть!
В дверях Эрна обернулась, и мы помахали ей на прощанье. Иван чуть не рехнулся от горя, что она уходит. Да и остальные мальчишки тоже. Бучинец закрыл двери, подошел к своему столу и помолчал. Потом произнес:
— Считаю нужным информировать вас о том, что эта женщина не педагог. Она работает где-то в сельскохозяйственном отделе. Гм… А теперь продолжим нашу работу.
Он ничего не добавил, но этого было достаточно. Ясно было, что он так же думает об этой горилле, как мы. В конце урока, когда уже прозвонил звонок, Бучинец опять подошел к столу и сказал:
— После новогодних каникул мы пойдем на экскурсию в Вайнорский сельскохозяйственный кооператив, осмотрим коровник и свинарник. Конечно, будем там рисовать. Сюжетов для рисунков там много.
Иван Штрба вскочил — ему обязательно надо было, чтоб последнее слово осталось за ним. Он вскочил и обратился ко мне:
— Надеюсь, Олина, ты срисуешь моего родственника? Этот портрет я повешу у себя над кроватью…
Все захохотали, даже Бучинец. Ведь уже началась перемена. Но я решила подставить этому хулигану ногу.
— Не притворяйся! — крикнула я. — Тебе бы хотелось повесить над кроватью совсем другой портрет! Только на это у меня кишка тонка, Иванко!
Здорово я его осадила! Он увял и покраснел в третий раз.
7
Нет худшей скуки, чем семейные прогулки. И родственные визиты. В воскресенье я насладилась и тем и другим. Ясное дело, я не подпрыгнула до небес от радости, когда решено было поехать за город.
Началось с обеда. На обед была утка, когда-то мое любимое блюдо. Мы с отцом не вставали из-за стола, пока не съедали ее целиком. Правда, если небольшая. Наши не могут понять, что я теперь не намерена так обжираться, как когда-то в детстве. Я рада, что в талии у меня пятьдесят два сантиметра, и ради какой-то паршивой утки не желаю превращаться в свинью на откорме. Но в этом даже мама меня не понимает — мол, я еще расту, и если подхвачу туберкулез в переходном возрасте, то мне крышка. Да ведь когда подхвачу, тогда и стану есть, вола съем, не то что утку, потому что помирать мне вовсе не хочется. Но зачем же толстеть заранее?
С этого началось, а продолжалось во время одевания. Шум подняли из-за штанов. В воскресенье я, естественно, хотела надеть силоновые, но этот номер у меня не прошел.
— Или надевай вельветовые, — вскипел отец, — или оставайся дома!
Этого мне и было надо! Я сейчас же согласилась остаться — надо мне было еще сузить мои новые джинсы. Шикарные, цвета меди, только широкие, как мешок. В таком виде я их носить не могу — курам на смех!
Но отец вовсе не имел в виду то, что сам сказал.
— Чтоб сейчас же мне была готова! — крикнул он. — И марш на двор! Воздух тебе необходим — и баста.
Я еще поканючила, но все-таки меня заставили надеть мои красные брюки, зашитые на колене. Порвала на катке. Я показывала это место всем нашим, даже слезу пустила…
— Ну возьми черные, — сказала мама.
— Ну да, а на черных порваны оба колена! Тоже на катке лопнули, и бабушка их зачинила…
— Ну довольно! — закричал отец. — Тебе мать вчера покупала новые или нет?