— Вы любите Брамса?
Задается! Для верности я ничего не ответила. Пусть видит, что я не так-то легко прощу ему дерзость насчет «рыцарей».
— Или серьезная музыка вас не интересует, Оленька? Наверное, вы предпочитаете джаз…
Дуралей! Так я и стану тебе исповедоваться!
— Интересует, — отрезала я. — Но Брамса я не люблю.
Вот как я его осадила — и он кончился.
— Что же касается джаза, — добила я его, — то вы, наверное, и не знаете его происхождения, если осмеливаетесь так про него говорить!
Тут я ему прочла целую лекцию о том, как черные рабы в Америке тосковали по Африке, и единственное, что им оставалось, была музыка и песни родины. Тоскуя, пели они их, надрываясь в поле, а по вечерам играли на простых инструментах в Нью-Орлеане. В общем, выложила я ему все в точности, что прочитала в «Человеке среди людей».
Микуш цепенел, как застрявший автобус, увидев, что другие тоже образованные, не он один со своим Брамсом.
— Правда, — окончила я, — некоторые понимают под джазом только дурацкие потрясушки, вместо того чтобы думать о несчастных рабах!
Микуш потерял дар речи и долго плелся рядом со мной, как робот Эмиль на коньках. Потом вдруг опомнился, пальнул в меня из своих огнеметов и пропищал:
— Не скрою, Оленька, вы мне нравитесь. Здравствуйте! Стоит с ним словом переброситься, как он уж воображает, что все позабыто и он может опять нахальничать.
— Ха, — сказала я, — слыхали мы такие разговорчики.
— Нет, я серьезно, — не сдавался Микуш. — Не скрою, я вас обожаю, Оленька.
Господи! Я оглянулась, не слышал ли кто. Я прямо обмерла, представив, что вдруг появились бы ребята с Подъяворинской. Напрасные страхи! Только Марцела катилась ко мне с бумажным стаканом.
— На, попей, — подала она мне стакан и насмешливо смерила Микуша.
Но он ее не испугался.
— Если хотите чаю, Оленька, — сказал он смело, — то разрешите мне пригласить вас.
— Благодарю, — сказала я, — я не позволяю мужчинам платить за себя!
Это я тоже вычитала в «Человеке». Только не думала, что это мне так скоро пригодится. А вот и пригодилось! И чтобы показать, что сама возьму себе чаю, я направилась к буфету. Случайно у меня оказались две кроны. Только от Микуша избавиться мне не удалось. Он крался за мною тенью и занял мне очередь, чтобы хоть заказать чай, если уж я не разрешаю заплатить. А я в это время болталась около раздевалки, смотрела, не увижу ли кого-нибудь. Нет! Только Ева пришла и Таня из изобразительного, причем как раз в ту минуту, когда Микуш, сияя от счастья, подплывал ко мне с чаем. Вот не везет! Девчонки захихикали как сумасшедшие. Микуш, правда, был смешной со своими подтяжками и фиолетовым носом. А его наголо остриженная голова зимой! Псих ненормальный!
Я быстренько отдала ему крону за чай и убежала с девочками. Весь рот себе обожгла этой подозрительной жидкостью, а все из-за кого? Из-за свихнувшегося психа!
А те двое так и не пришли.
Домой я вернулась вовремя, потому что и завтра хочу пойти на каток. Незаметным образом я обратила внимание мамы на часы — пусть все видят, какая я точная. К сожалению, мама пропустила это мимо ушей — она уже была одета, я молниеносно проглотила ужин, и мы с ней отправились к тете Маше. Это мамина подруга, но как исключение я люблю ее. Во время разговора она не выгоняет меня из комнаты, потому что у нее такой характер, что она никого не обижает, даже молодежь. Именно поэтому я не всегда сижу при них, как квочка (по выражению мамы), а иногда делаю то, что полагается, то есть сама ухожу в другую комнату к Бабуле. Тетя Маша всегда замечает, какая я воспитанная, и никогда не ухмыляется мефистофельской улыбкой. Такая она мировая женщина, и все к ней с удовольствием ходят на уроки, потому что она учительница музыки. Наш папка тоже все набивается к ней в ученики. Как раз по нему!
Бабуля — это дочь тети Маши, только она младше меня на три года. Она очень красивая, однако я ее особенно-то не обожаю. Когда мы были маленькими, она разбила мне голову ведерком за то, что меня взяла на руки моя собственная мама! Это она приревновала, потому что обожает мою маму. Тогда ее отец наподдал ей, а тетя Маша как крикнет нам обеим — я ведь тоже хватила Бабулю по голове: «Ах вы, глупые дети, не воображайте, что из-за вас я рассорюсь со своей лучшей подругой! Ваши мамы как сестры, и вы так же будете! И дело с концом!»
Мы больше не дрались, но я отомстила Бабуле по-другому — взяла да стала обожать ее маму!
К тете Маше мы с мамой пошли узнать, не поедут ли они в зимние каникулы на лыжах, потому что у наших отпуска не будет, и они хотели бы послать меня с ними. Я не против, мне это вполне подходит, хотя мне лучше было бы остаться дома и ходить на каток. Но в зимние каникулы почти все девятиклассники все равно куда-нибудь разъезжаются, так что мне, в общем, безразлично. А то была угроза, что отец освободится и возьмет меня с собой. Мне даже снилось, как он унижает меня при всех: «Покажи-ка, Олик, надела ли ты два свитера? И колготки надела? Сегодня не станем подниматься по канатной дороге — ветер сильный, ребенок простудится…» Или: «Ой, ой, уж не собирается ли эта длинная жердь просить сегодня вечером твоей руки!» Представьте только — выслушивать такое целую неделю! Понятно, что я просто дрожала, чтоб меня взяла с собой тетя Маша.