— В двенадцатилетку, — ответила Бабинская.
— Не может быть, — удивилась Верба. — Я ведь объяснила тебе, что это школа для лучших, а тебе известно, что ты завалила математику. Верю, к концу года ты отметку исправишь, но сейчас ничего нельзя было сделать. Так как же?
Мы все так и замерли, но Бабинская и бровью не повела. Дернула плечом и ничего не сказала.
— Для нашей школы выделено в двенадцатилетке определенное число мест, для лучших учеников, конечно, — Верба заглянула в заявление Бабинской. — Возьми его обратно, и дома еще подумайте. Приемные экзамены довольно-таки трудные. У тебя нет надежды, Элена.
Верба протянула Бабинской заявление, но та не взяла его и отрезала:
— Есть!
— Послушай, — сказала Верба еще мягко, — может быть, пойти тебе еще куда-нибудь? Но в двенадцатилетку — откуда у тебя такая уверенность?
— Оттуда, — надулась Бабинская, — потому что я знаю!
Мамочки, что тут началось!
Верба вскочила, она еле-еле удержалась, чтоб не закричать.
— Знаешь что, девочка, хоть отец твой и работает в министерстве образования, тебе в двенадцатилетке не место! И как бы твой отец ни стал тебя проталкивать, я — слышишь?! — я не допущу, чтобы по твоей милости в этот список не попала, скажем, Ольга Поломцева, у которой одни пятерки!
Ох, я так и оцепенела, хотя ясно было, что моя фамилия подвернулась чисто случайно. И не успела я прийти в себя, как Верба схватила заявление Бабинской, разорвала его на мелкие кусочки и выбросила в корзину! Она у нас такая: когда справедливо рассердится, ничего не боится, даже министерства. Потом она вышла в коридор. Бабинская ухмыльнулась ей вслед и сказала:
— Хоть ты на части разорвись, я все равно туда попаду.
Вот нахалка!
У всех нас, кто подал заявления в двенадцатилетку, испортилось настроение.
— Перестань болтать чепуху! — осадил Бабинскую Иван Штрба. Ему-то легко говорить, сам поступает в техникум.
Верба вернулась и с искусственным спокойствием сказала:
— Продолжаем, ребята.
Стали продолжать. Я писала черточки. В двенадцатилетку от нас идут двадцать четыре человека, но я уверена, что нас будет двадцать пять.
Потом Верба должна была продать нам билеты в оперу. Бедняжка. В оперу! Когда всем интереснее смотреть кабаре по телику или какой-нибудь фильм с изюминкой! У некоторых из нас уже есть паспорта, и мы ходим на все, которые «до шестнадцати лет». В оперу никто не желал. Отчасти, правда, потому, что дома не спросились.
— Нечего говорить, культурная молодежь! — рассердилась Верба. — Что ж, тогда подойдем с другого конца. Кто из вас единственный ребенок в семье — встать! Вам — билеты по девять крон.
После нас семикроновые билеты пошли тем, у кого есть один брат или одна сестра. Тем, в чьей семье три ребенка, она раздала билеты по пять и по три кроны. Тут уж она была не так строга, потому что билетов было меньше, чем учеников. Ну и придумала же! Первоклассная получилась заваруха. Верба в два счета раздала билеты и сказала:
— Ну вот, на сегодня кассу закрываем. Деньги принесете завтра или после каникул. Пропади она пропадом, такая работа!
Во какая мировая!
А по дороге домой Бабинская начала нас травить: а вдруг ее примут, а нас нет?
— Да что вы, девчонки, дуры, что ли? — сказал Иван Еве и мне уже на лестнице нашего дома. — Да скорее мир вверх тормашками перевернется, а «Слован» вылетит из хоккейной лиги! Нет, до этого мы еще не дошли!
Звучит-то складно, но почему же она тогда так уверена? Из нас, например, никто не уверен, что его примут.
Серьезное дело!
Ни о чем другом мы говорить не могли до самой субботы, когда нам выдали табели. У меня опять самые-самые. Антония пересилила себя и поставила-таки мне пятерку. У Евы четыре четверки. Зато Иван! Сплошь пятерки — и тройка по пению! У него ломается голос, а он нарочно валяет дурака. Дворжака он спел, как тирольские песни, с горловыми переливами. И на экзамене твердил, что один вытянет моравские песни на два голоса. Учителка рассердилась, а он взял да и запел — то высоким, то низким голосом, чтоб нас распотешить. Вот и заслужил тройку по пению, но он не расстраивается, — отметки по пению в заявление не входят, а он говорит, когда будет собирать машины, нарочно будет один петь моравские песни в два голоса. Дурак! Ничего у него тогда не получится, потому что он будет взрослым!
В тот же самый день была и вечеринка. Зал для нас арендовали недалеко от школы, в Доме пенсионеров. Только не кафе, где старушки вяжут, а старички играют в карты за чашкой кофе, — другое помещение, в полуподвале. Там не было ничего, и мы наработались, как лошади, пока перетаскали из школы столы со стульями. Потом мы, девчата, делали бутерброды, как нас учили на уроках домоводства. Получилось чудесно, только немножко не хватило ботвы от петрушки для украшения да чего-нибудь красненького — редисочки, например. Мальчишки вертелись около нас, таскали кружочки колбасы, а мы отгоняли их ложками в горчице. Потом Бучинец принес магнитофон, всех повыгонял, а помещение запер. Мы пошли домой переодеться.