Бабушке смотреть было противно, как я надеваю силоновые чулки и новые туфли на каблуках.
— Молчу, молчу, — подстрекала она отца, — но, если она заболеет, я за ней ухаживать не буду.
Не будет! А сама даже ночью приходит чаем меня поить, знаем мы ее! Потом она стала нашептывать маме, что у красного платья совсем открыто горло (!), пусть заставит меня надеть шарф вместо золотой цепочки с древнегреческим медальоном. Как раз! Цепочку я купила за собственные накопленные денежки. Вместе с медальончиком стоила восемнадцать крон. И она у меня покрасивее, чем у той потаскушки в телике! Потом бабушка прицепилась к моей прическе, и ей удалось натравить на меня отца.
— Слушай, Оля, — оглядел он меня, — ну-ка убери этот пучок, а то подумают, я тебя замуж собираюсь отдавать. Выглядишь на все восемнадцать.
Подбегаю к зеркалу — факт! Я и не надеялась, что у меня так выйдет! Отец шел за мной. Чтобы отвлечь его от прически, я сказала:
— По-моему, папа, замужество — мое дело. Не бойся, я выйду сама, тебе хлопотать не придется!
Отец смутился, но засмеялся. А мне надоело слушать: «Запишу тебя на немецкий. И в школу плавания. Отведу тебя подстричься». Или: «Не хочу выдать тебя замуж!» Словно я малое дитя и у меня нет своего разума.
В конце концов завелись бесконечные споры о том, когда мне вернуться. Бабушка настаивала на восьми часах. Еще чего! В шесть начнется, а в восемь чтобы я летела домой?
— Уйду как все! — сказала я и на всякий случай попросила маму, чтобы никто не ходил за мной позорить меня.
— Ох, барышня, совсем ты нам отставку даешь! — отец покачал головой и ушел.
Когда я уходила (без ботов!), то заглянула в комнату и крикнула:
— Пока, папочка!
Пусть видит, что я не забыла детства.
— Веселись хорошенько, Оленька, — сказал он вежливо. Но не стал провожать меня. Курил как турок.
Бедняжка. Он бы тоже с удовольствием пошел на вечеринку, но я не могу его взять с собой. Ничего, успокоится.
Еще в дверях нас с Евой разобрал смех. Все наши мальчишки были в брюках, да не в вельветовых, а в темных, праздничных! Все при галстуках, кое у кого даже «бабочки», узенькие такие, узелком. Кавалеры хоть куда! А держались-то как! Сбившись в углу, они негромко разговаривали и косились на нас, как на чужих. Зато же и мы вырядились! У Кинцелки даже была мамина вышитая сумочка и перчатки! Могла бы и я догадаться. Не про перчатки, про сумочку! Но поскольку я до этого не додумалась, то вместе со всеми потешалась над Кинцелкой. Сначала злила меня эта сумка, а потом прошло. Зато у меня в волосах была красная бархотка, чего мне завидовать!
Стоим мы, подпираем косяки, как вдруг приходит к нам Бучинец и предлагает места на стульях вдоль стен. И обращался он к нам совсем не тем тоном, что на уроках рисования. Больше того, мы чего-то застеснялись, тогда он взял Еву под руку и повел ее через зал. Мы, как овцы, за ними. Бутерброды наши красовались на столе, и не только бутерброды — еще масса бутылок с лимонадом. На другом столе блистал магнитофон. Когда мы сели, Бучинец завел музыку. Господи, вальс!
Мальчишки в углу — ну ухмыляться! Ни один с места не двинулся. Понятно! Вальсу мы их не обучали! Да и кому могло это прийти в голову? Так мы и сидели, и страшно было глупо. А потом стали смеяться и мы. Тогда наши учителя пошептались за своим столом, встали и начали нас приглашать. Учителя — нас, а учителки — ребят. Я совсем обомлела, когда увидела, что достанусь директору! Правда, я сразу опомнилась, встала и сделала реверанс. Неглубокий: голову чуть наклонила и присела. Директор тоже поклонился, обхватил меня — и мы закружились. Я-то все могу танцевать, был бы ритм, это для меня не проблема. А директор был великолепен. Кружил меня то в одну сторону, то в другую, вообще куда хотел. Держал он меня немножко так, как мой дедушка из Кисуц, но выдержка у него! Он, между прочим, вблизи ничего дядька. Это он издали страшный, а вблизи ни чуточки. Я даже пожалела, когда его перехватила Кинцелка в своих перчатках. Сумочка у нее висела на локте и на поворотах шлепала директора по спине. Помрешь!
А учителки мучились с нашими мальчишками. Я своими глазами видела, как Пале Бернат своим ботиночком пятидесятого размера ляпнул по лодочке Вербы. Когда она взяла другого кавалера, Бернат подошел ко мне, щелкнул каблуками, как Швейк, поклонился и говорит: