Теперь мы уходим в спальню в половине девятого, чтобы утром первыми выбраться на солнышко. Меня это вполне устраивает, я только злюсь, что эта пигалица Милушка ложится спать позднее, чем я.
По вечерам мы с Бабулей в кровати еще играем немножко в джокера, но это скучно, потому что она жульничает, а мы не можем даже ругаться при ее родителях. Этим-то она и пользуется! Я и молчу. Ничто не важно под луной, кроме добродетели одной, как говорит наша бабка. Даже в рифму.
Но здорово она по телефону разговаривает!
11
Ехать было скучно, и это мне досадно. Ведь я впервые одна ехала так далеко! А скука была не оттого, что все места были заняты, а потому, что нельзя мне было посматривать по сторонам, а то, чего доброго, еще какой-нибудь «убийца» вообразит, что я хочу его подцепить в мужья или того похуже. И я все время смотрела в окно, а это очень утомительно, когда за окном темно, как в погребе. Хорошо еще, в Жилине вошли две тети, довольно симпатичные, они дали мне шестнадцать лет, да честно, не просто как комплимент!
Поезд запаздывал, в Братиславу мы приехали около полуночи. Родители ждали меня на перроне. Как я обрадовалась, увидев их! Факт! У мамы на голове был платок, обычно она его не носит. Папка был нормальный. Когда мы двинулись, я схватила маму под руку, потому что вещи взял отец.
— Больше всего ненавижу встречи, — сказала я. — А ты, мама?
Факт! Не выношу объятий и поцелуев. Я тогда зверею.
Мама подумала, потом засмеялась.
— Я тоже!
Конечно, это противно каждому нормальному человеку. Я расстегнула пальто. У меня пальто три четверти, да еще с теплой подстежкой.
— Фу! Ну и жарища у вас, — сказала я. — У нас в горах такая холодина! Вы тут не таете в своих шубах?
Все городские модницы ходили страшно закутанные. Только я одна была с открытой головой, и все равно мне было жарко.
— Или у меня температура? — пришло мне в голову. — Говорят, у вас тут грипп?
Тут я спохватилась, что каникулы-то продлили, и прикусила язык. Разговорчики о гриппе могли сыграть против меня…
— Хорошо ли ты ехала, Олик? — поинтересовался папка.
— Хорошо, — сказала я. — С двумя старыми тетками. А, вон они!
Тетки сели, оказывается, в наш трамвай. Папка им поклонился, а мама засмеялась.
— Да им не больше сорока, — шепнула она мне. — Значит, я тоже скоро старуха?
Об этом-то я и не подумала! Вот тупица…
— Ты? — засмеялась я. — Ты что, мама? Ты — и старуха?
Я пошевелила пальцами у лба. Моя мама красивая, и самое красивое у нее — глаза. Они большие и золотистые. И в них что-то мерцает.
— Я рад, что у тебя были хорошие спутницы, — распинался папка. — По крайней мере, разные авантюристы не приставали к тебе с вопросами: «Когда же мы встретимся, барышня?»
— Нет, — отрезала я, — не приставали. Ограничивались пока что взглядами.
Отца-то я срезала, но, между прочим, это была правда. Сидел в купе один пожилой мужчина, все время пялил на меня глаза. Ему могло быть лет двадцать семь — двадцать восемь. Ногти у него были чистые, но все равно вид подозрительный. Он все время поднимал ноги и подтягивал складки на брюках. Да еще пах — только не кремом, а одеколоном. Один раз он вмешался в наш разговор, но я отвернулась к окну, чтобы тетки не думали, что я такая, с которой каждый может себе все разрешить.
Мы вышли из трамвая, и папка стал разглядывать меня под фонарем.
— Как ты ходишь? — сказал он. — У тебя ноги болят?
— А что? Ничего у меня не болит.
— Тогда почему ты боишься наступить? Прямо видно, как ты переносишь вес с одной ноги на другую. Может, гвоздь у тебя в ботинке?
Господи, чего только не выдумает!
— А плечи выдвигаешь вперед, словно у тебя сломана ключица. Слушай, ты об дерево там не треснулась? Ведь ты не ходишь, а вся извиваешься, будто у тебя ни одной косточки целой!
— Я хожу нормально, — отрезала я и зашагала вперед.
Знаю, ему не нравится, что я теперь не топаю как слон и не размахиваю руками, как в восемь лет. Теперь я хожу стройно. Ступаю сначала на носок и потом опускаю всю ступню, как вычитала в «Человеке». Надо только привыкнуть, тогда уже само пойдет. Как твист или любой другой танец. А отец — не треснулась ли я об дерево! Ох, трудно с ним! Но не нужно обращать внимания.
Дома было чудесно. Я и не знала, что у нас такая прекрасная квартира. Я зажгла все лампочки и еще в лыжных ботинках прошлась по комнатам. Потом погасила большой свет и прошлась еще раз при уютном ночном освещении. Бабушка стонала, что я натащу грязи, но мама заманила ее в кухню. Я уселась в кресло и начала читать газеты. В «Смене» был репортаж о свихнувшихся девчатах, но мне не дали его дочитать. Позвали ужинать. В полночь — ужинать! Но раз дали омлет, я его съела.