— Значит, какие-нибудь новости от мальчиков? — продолжала она расспросы. — Когда придут в гости?
Так вот — Имро не придет к нам. Ему стыдно. Еще бы, не жениться же он собрался? Однако этого я маме не сказала, в этих вопросах даже она старомодна.
Исчерпав все вопросы, она легла на тахту и замолчала. Я мигом подсела к ней.
— Мама, — вырвалось у меня, — почему ты теперь спишь тут?
Я знаю, дети не должны задавать родителям такие глупые вопросы, но раз уж выскочило, что теперь поделаешь? «Несказанное девай куда хочешь», — говорит бабушка, а куда девать сказанное, этого даже она не знает.
Мама долго не отвечала, потом оперлась о локоть и спросила:
— Я тебе мешаю, Олечка?
— Что ты! — испугалась я. — Но раньше вы с папкой разговаривали по вечерам, а теперь не разговариваете. Может быть, потому его никогда не бывает дома!
— Он очень задерживается. — Мама снова легла и закрыла глаза. — Его перевели на другое место, там работы больше.
— Нет! — воскликнула я. — Раньше вы разговаривали, как бы поздно он ни пришел! Почему теперь ты спишь тут?!
Да!!! Почему она мне на это не отвечает?
— Тебе этого не понять, детка.
Правильно, не понять. Потому и спрашиваю. И никакая я не детка! Я должна знать, что делается в семье, а то уйду из дому, не вынесу я этого!
— Если ты не скажешь, — пригрозила я, — то буду ждать отца хоть до полуночи. Или до утра. И он должен сказать мне!
— Успокойся, Олечка, — вздохнула мама, — ничего ведь не случилось.
Вот как, ничего! Вам-то ничего, а я хорошо знаю, какова жизнь у Имро и Ганечки. И у Владо. Взрослым это, может, и ничего. Они думают, детям можно наговорить что угодно. Кто-нибудь, может, и поверит, только не я!
И, усевшись в папкиной комнате, я стала ждать. Сначала слушала радио. Выключила только, когда завели джаз. Не потому, что мне не нравится, но папка его не очень-то обожает. Одно время я даже по дому ходила не иначе как твистом, и он раз даже рассердился: «Приходишь домой усталый, и только и слышишь — твист, твист, ла-ла-ла-ла, твист!» И я в самом деле все время подпевала себе. Правда, то были такие времена, что, как начнет папка меня передразнивать, так я от смеха свалюсь на пол — и всякий гнев у него пройдет. А что теперь?
Мама входила несколько раз, а я, нервничая, делала вид, будто учу физику. Я давно придумала, что сказать отцу. Одно меня мучило: как начать? В девять меня позвали спать. Даже бабушка пыталась урезонить меня. Только я не двинулась с места.
— Ты ложись, мама, — сказала я, — мне совсем не хочется спать.
У меня был начат свитер из старой шерсти, и я принялась вязать. Я составила два кресла, и такое получилолось уютное гнездышко — хоть до утра сиди. Если Йожо может пробродить целую ночь, неужели я не просижу несколько часов?
Этого, однако, не потребовалось.
В десять часов щелкнул замок, папка снял пальто и пошел в ванную. Потом он, наверное, ужинал на кухне, но очень недолго. Вскоре он открыл дверь и остановился как вкопанный, увидев меня с вязаньем.
— Привет, папик! — Я не удержалась от смеха. — А я тебя поджидаю.
Он встревожился, посмотрел на меня и спросил точь-в-точь как мама:
— Что-нибудь случилось, Ольча?
— Ничего, — отложила я вязанье, — просто, думаю, дай дождусь тебя… И мы поговорим…
— Знаешь, — папка сел, — для этого, Олечка, давай выберем более подходящее время. Уже четверть одиннадцатого.
— Только-то? — небрежно бросила я.
— Я тебе покажу «только-то»! — Он смахнул мне волосы на глаза.
Я покосилась из-под них и вдруг начала смеяться, как в детстве.
Папка схватил вязанье и тоже, как в давние времена, забросил его в угол, только спицы звякнули.
— Посмей мне только когда-нибудь портить глаза над паршивым носком, — сказал он грозно, — соберу все твои нитки и выброшу в печку!
— В калорифер, — поправила я его.
Он терпеть не может, когда я рукодельничаю. Когда я была маленькой, он отмерял расстояние, с которого при рисовании надо смотреть на бумагу. «Обидно, если придется закрыть очками такие красивые глазки, — говаривал он тогда, — не хочу, чтобы у тебя было зрение как у меня». Ясно! У мамы-то глаза во сто раз красивее.
— Ну, а теперь спать! — И папка начал разбирать мое гнездышко.
Я хихикала и что есть силы держалась за кресло, но он беспощадно вывалил меня на ковер и сказал:
— Катись, утром мне вставать в пять часов. Еду в командировку.
— Серьезно? — И я стала устраиваться на полу, словно собиралась спать тут.
— Правда, Оля, не надоедай. Утром лечу в Прагу.
В Прагу? Я так и застыла на ковре, пошевелиться не могу.