Но Сонечка все стояла на коленях, все ждала затаив дыхание, и это было хуже всего.
— Еще, — сказала она наконец.
С огромным трудом я выдавила из себя:
— Вот и сказке конец, а на вербе — венец.
— Что такое «навербе»?
— Не навербе. Верба — это такое дерево, я тебе его покажу в парке.
— Что это — «впарке»?
— Парк — это большой сад.
— А козленок тоже сад? Или дерево?
— Нет, козленок — это животное. Он такой маленький, беленький и все время скачет, понимаешь?
— Да, потому что он резиновый? Как мячик?
— Нет, он живой. Знаешь что, я покажу его тебе на картинке, хорошо?
— Хорошо. Ну показывай.
Я обвела глазами весь этот беспорядок. Так я и думала!
В жизни не купили детям ни одной книжки, ни одной сказки им не рассказали, изверги, гнусные, отвратительные!
Звонок. Я так и подскочила. Но это были не они, это Петер пришел из школы. Он сейчас же вынул из портфеля тетрадь и показал мне «отлично» по арифметике. Показал и другие тетрадки. Вот с письмом у него было хуже. Буквы валились то на нос, то на спину.
В спальне заплакал Рудко. Мы побежали к нему. Я его перепеленала, а Петер пошел подогревать манную кашку. Сам зажег газ! Когда он снимал кастрюльку с конфорки, чтоб перелить в бутылочку, загорелась тряпка! Я ужаснулась, но он ловко погасил огонь рукой. Мы нашли соску, я вымыла ее, и мы стали кормить Рудка. Он сосал так, что весь обливался. Отличный паренек!
— А вы что будете есть? — спохватилась я, глядя, как Рудко, наевшись, блаженно сопит.
— Хлеб с салом, — сказала Сонечка.
— Чего зря болтаешь, — покраснел Петер. — Отец нам носит в судках обед. Из ресторана, где он работает.
Дай-то бог! Но тут меня осенило: раз Петер вернулся из школы, значит сейчас уже одиннадцать! Попадет мне от бабушки, если она вернулась и ищет меня.
— Пока, дети, — сказала я нарочно весело, — я пошла.
Сонечка уцепилась за меня и отпустила тогда лишь, когда я пообещала прийти завтра и показать козленка. Если не найду картинку, сама нарисую. И я не знаю, выйдет ли это «завтра» в самом деле завтра или только послезавтра. Все зависит от того, пойдет бабушка за покупками или нет. А для Сонечки это неважно, она в днях не разбирается.
Сонечка отпустила меня, я вышла — и чуть не упала в обморок: дверь в нашу квартиру открыта, как я оставила, чтобы улизнуть, если от соседей в мою сторону подует неблагоприятный ветер… Хорошее дело — мало ли кто мог залезть к нам!.. Но потом я обрадовалась: значит, бабушки еще нет дома!
И тут я услышала, как она пыхтит, взбираясь по лестнице. Я сбежала на первый этаж, взяла у нее сумки и, чтобы замести следы, принялась упрекать ее:
— Где ты была так долго? Я целый час выглядываю тебя, а ты все не идешь. Принесла рокфор? (Это такой сыр.)
Бабушка загадочно улыбнулась, а это значило, что она принесла и кое-что другое. Взглядом знатока я определила, что в прихожей все на своих местах. Даже мое зимнее пальто не украли. А могли бы.
3
Сегодня целый день мама была дома и, кроме того, шел снег. Две вещи, которые я люблю больше всего. Я представляю себе триста шестьдесят дней на льдине и длинные тени севера. Тогда я взяла читать «Зов природы». Это о собаке, она тоже была больная, но не позволила другой собаке тащить за нее упряжку и тащила сама, пока не сдохла. Я всегда очень ее жалею, но и завидую, что у нее был такой характер. У меня вот нет характера. Я только и жду какой-нибудь болезни, чтобы сидеть дома, а не в школе. Правда, если бы я жила на севере, я тоже не хотела бы болеть. А если бы та собака ходила в нашу школу, она бы думала иначе и тоже была бы не такой честной. Прицепилась бы к ней Антония — небось тоже вместо географии согласилась бы хоть на пять уколов! Антония способна отравить мне даже болезнь. Как представлю ее себе, радости как не бывало, и сажусь за географию. Читаю даже вперед. И все равно нет никакой уверенности, потому что она несправедлива и коварна. Честное слово! Например, письменные работы нам не показывает, только читает отметки. Кинцелке, конечно, «отлично», потому что ее мама училась вместе с Антонией. А я схватила тройку и не знаю за что. У меня наверняка все было правильно.