Яравна понятия не имела о том, кто такие черт и ладан, но, судя по ее виду, готова была убежать в самые дальние дали на предельно возможной скорости. Нита всхлипывала.
— Повинуюсь тебе, мой господин, — вымолвила сводня. — Все сделаю так, как ты скажешь.
— Пошла вон.
Яравна выскочила из таверны так спешно, что сбила с ног двух подгулявших мужичков. Нита смотрела то на Шани, то на Андрея. Ее бледные губы дрожали.
— А ты? — спросил Андрей. — Думай хоть, куда идешь.
Нита шмыгнула носом, и по ее щекам полились слезы. Андрей вдруг ощутил скучную пустоту внутри — внезапно ему стало очень тоскливо.
— Кому тебя завтра продадут? Вальчику? — устало спросил он. — Ну и всплывешь тогда в речке, и концов не найдут…
Девчонка подхватила подол и убежала следом за Яравной. Коваш смотрел на Андрея с беспредельным уважением.
— Так их, шалав, господин, — одобрил он.
На улице шел снег, тихий и мягкий. Андрей запахнул куртку и некоторое время постоял, запрокинув голову к низкому небу — снежинки падали на его лицо, и их прикосновение было спокойным и ласковым. Потом из таверны вышел Коваш и выволок Шани, который бормотал что-то невразумительное — скорее всего, матерился.
— Спасибо, господин, — промолвил Коваш сердечно. — Прямо и не знаю, если бы не вы…
— Ты очень хорошо о нем заботишься, Коваш, — устало сказал Андрей. Втроем они неторопливо пошагали к площади Звезд; заплечных дел мастер по-прежнему осторожно поддерживал Шани. Порой их обгоняли радостные дети, хохочущие, румяные, с маленькими звездами на палочках: по преданию, именно такая звезда горела над домом Заступника в вечер его рождения. Народ посерьезнее и постарше степенно прогуливался и обменивался со знакомыми традиционными подарками: пряничными человечками и половинками яблок. Андрей поднял воротник куртки — сейчас ему не хотелось, чтобы кто-то его узнал и подошел.
— Как же не заботиться… — ответил Коваш. — Он меня дважды от смерти спас.
— Да ничего особенного, — подал голос Шани. Он уже оклемался от удара Андрей и теперь перемигивался с проходящими красотками: одна даже подарила ему пряничного человечка. — Подумаешь…
— Ага, подумаешь, медоед, — сказал Коваш и объяснил Андрею: — Мы тогда вдвоем следствие вели… ну и так получилось, что везли еретика из глуши. А он возьми да и убеги. Мы — за ним…
Молодая семейная пара радостно поприветствовала Андрея; женщина подарила ему карамельное яблоко и от избытка чувств расцеловала в обе щеки. Андей смущенно пожелал им счастливого праздника: проживя десять лет в глуши, он никак не мог привыкнуть ко всеобщему вниманию.
— А тут извольте: медоед. И не маленький… когда маленькие, они, говорят, смирные да ласковые, а этот здоровый такой. С сединой по горбине. Я-то сам городской, никогда медоедов не видал. И такой тут страх взял — пошевелиться не могу. А он прямо на меня прет. Огроменная, господин мой, туша. В общем, если бы не его бдительность, то там бы мне и лечь. А он выстрелил — и прямо медоеду в глаз.
Андрей посмотрел на Шани, который, нахмурившись, раскуривал маленькую тонкую трубку — такой привычки за ним тоже раньше не водилось. Будто бы воочию Андрей увидел мрачный заснеженный лес, могучего зверя, который уже приготовился полакомиться вкусной добычей и человека, что вскинул руку с пистолью. Инквизиторским штатным пистолям далеко до настоящих охотничьих — а вот поди ж ты, не струсил, не побежал, выстрелил… Казалось, тот человек теперь далеко-далеко; Андрей с горечью подумал, что в действительности настоящий Шани умер от болезни Траубера, свалившись с лошади в заметеленном поле. То, что от него осталось — просто оболочка. Треснувший кувшин, из которого вытекла вода.
Ты тоже в этом виноват, заметил внутренний голос. По большому счету, у вас здесь никого нет ближе и важнее друг друга. На этой планетке на задворках Вселенной вы роднее кровных родственников. А ты прохлопал, просмотрел, потерял — упустил момент, когда он стал падать, и не подхватил…
— Ладно тебе, — поморщился Шани. — Захвалишь.
Табак в его трубке содержал значительную примесь хмельного вира, который употребляли по всему Аальхарну — легкий наркотик приносил ощущение тепла и эйфории. Андрей подумал, что надо бы отобрать трубку и кисет, но какой в этом, по большому счету, смысл? Дома у Шани этого добра наверняка целый мешок…
— А второй случай? — спросил он.
— А второй случай попроще, — сказал Шани. — Хотели нашего Коваша обвинить в ереси и колдовстве. Даже пузырек фумта в доме нашли. А я доказал, что ни к ереси, ни к колдовству он отношения не имеет, а фумт принадлежит его супруге, которая после смерти мужа планировала продать имущество и уехать в Амье с любовником. Так что вместо костра Коваш получил свободу и от жены, и от всех обвинений. Вот так.
— От баб все зло, — убежденно заявил заплечных дел мастер. Видно, на душе у него действительно скопилось немало, потому что он остановился посреди дороги и горячо проговорил: — Вот и вы, ваша бдительность… Ну кто эта девка вам была? Подумаешь! Вы и виделись-то всего ничего, не то что там в романах понаписано. От кого там так страдать, как вы маетесь, ну ведь сердце кровью обливается, как на вас взглянешь! А шлюха и есть шлюха, и нашим и вашим, и с вами и с государем, и бог весть с кем еще. Ну что вы убиваетесь по ней, ровно всю жизнь прожили да миловались как голуби.
Шани помолчал, потом вдруг, нахмурившись, посмотрел на трубку в руке.
— Драбжу в «Луне» забыл, — с усталой растерянностью произнес он. — Ладно, завтра заберу… Ну что, други, вот и мой дом. Всем приятного вечера, с праздником и до свидания.
— Ваша бдительность… — упавшим голосом проговорил Коваш. На Шани сейчас было жутко смотреть — казалось, его вот-вот разорвет внутренним напряжением. Андрей предусмотрительно взял его за предплечье.
— Ничего ты не понимаешь, — сказал Шани. — Ты думаешь, я по Дине убиваюсь? Да я и не вспоминаю о ней больше. Просто на самом деле я умер. И мертвый хожу среди людей, пью, ем, снимаю шлюх и порчу благородных барышень, разговариваю с тобой, огребаю в рожу — но я мертв. И создаю видимость жизни только радо того, чтобы отсрочить гниение.
Коваш охнул и поспешно обвел лицо кругом.
— Вот и все, — сказал Шани и взялся за ручку двери. — На самом деле все элементарно. До свидания, друзья мои, всего вам доброго.
Андрей подумал, что сейчас бывший шеф-инквизитор зайдет в пустой тихий дом — слуги наверняка разошлись праздновать — поднимется по застеленной дорогим пушистым ковром лестнице на второй этаж, разведет огонь в камине и сядет в кресло. Компанию ему составит бутылка дорогого вина. А когда огонь погаснет, то Шани вынет из внутреннего кармана своего гражданского камзола маленький пузырек с фумтом и, поднеся к губам, осушит до капли. Страшная смерть сравняет счет, приведя внешнюю оболочку к внутреннему знаменателю.
— Шани, — позвал Андрей. — А пойдем ко мне в гости? Несса с утра грозилась каких-то особенных пряников напечь.
— Несса… — повторил Шани задумчиво, словно с трудом припоминал, кто это. — Как она, кстати?
— Хорошо. Хозяйство ведет, читает понемногу.
Шани усмехнулся, но ладони с ручки двери не убрал.
— Смотри, чтобы не стала записной кокеткой, — посоветовал он. — С деревенскими это часто случается.
— Так что, пойдем?
Шани пожал плечами.
— Не знаю. Спать хочу после твоего укола.
Разумеется, спать он вовсе не хотел — Андрей знал принцип действия медикамента, снимающего опьянение.
— Я не хочу тебя оставлять тут одного, — честно признался Андрей.
— Да брось, — отмахнулся Шани. — Ничего плохого со мной уже не случится.
Он и предположить не мог, насколько ошибается. В это время из комнаты на втором этаже в расселенном доме напротив на него смотрел Таракан, личный помощник нового шеф-инквизитора, и смотрел через арбалетный прицел. И ведь какое интересное дело: вот человек стоит себе, спокойно разговаривает со своими друзьями и знать не знает, что он уже в какой-то степени на том свете в добрых руках Заступника. А не болтай на людях чего ни попадя! Один раз Торна предупредили по-хорошему (Таракан был в числе предупреждавших и собственноручно несколько раз ударил по почкам) — так не внял. Что ж поделать — сам виноват. Таракан сощурился: теперь в перекрестье прицела было лицо Торна. Стрелок улыбнулся, представив, как через мгновение арбалетный болт расцветет в левом глазу жертвы, но выстрелить не успел — на лестнице послышались знакомые шаги.