Впрочем, он жил в подчинении не только у своих прямых хозяев. Его сознание находилось в иных тенетах: политические демагоги через газеты, радио и телевидение навязывают ему свои решения по всем главным вопросам, от которых зависит жизнь и смерть его близких, да всех малых на земле, именуемой Япония.
В юности ему казалось, что люди, присвоившие себе право решать за него, осияны светом высшей справедливости, недаром же за ними незримо высились бог небесный и земной бог — император. Но эти идолы рухнули и разлетелись на куски в позорный день капитуляции, и теперь указчики опираются лишь на свою беспредельную наглость, рутину и привычную покорность масс.
Но он, Кунио, еще больший раб, чем другие. Полной самостоятельности не оказалось даже в таком интимном его поступке, как женитьба на Эмико. Она работала в баре «Волна» и подсела к нему однажды, когда он в одиночестве тянул виски. Она была очень скромна и разорила Кунио лишь на бутылку тринадцатиградусного пива. Затем пригласила его танцевать и во время танца погладила по щеке. Он никогда не имел дела с хостесс, или бар-герлс, как их еще называют, но знал, что они скромны, серьезны и не позволяют посетителям лишнего, их цель — завязать долгие, прочные отношения, нередко кончающиеся браком. Кончающиеся… А у него с этого началось. Он и трех раз не встретился с Эмико, лишь однажды и то обманом поцеловал ее в губы, когда его пригласили к директору фирмы. Только с Кунио бывают такие истории: отец Эмико, в прошлом военный, а ныне захудалый железнодорожный служащий, оказался другом детства директора, и тот жестко предупредил Кунио, что если он рассчитывает на продвижение, ему следует узаконить отношения с девушкой, которой вскружил голову. Кунио, несомненно, и сам пришел бы к такому решению, Эмико ему нравилась, он был на пороге влюбленности, но именно на пороге, и тут чужая рука вновь схватила его за шиворот и перетащила через порог. Его сердцем распорядились так же властно и беззастенчиво, как раньше распоряжались рассудком и верой. Впрочем, он мог лишь благодарить заботливого, но чересчур нетерпеливого отца Эмико, она оказалась прекрасной женой — нежной и преданной, она подарила ему двух чудесных близнецов: Тацуо-цана и Тадаси-цана, вон они спят на своих коротеньких тюфячках, сжав маленькие крепкие кулаки и шевеля лиловатыми губами. Кунио был счастлив с Эмико, но стоило вспомнить, что и здесь чужая воля опередила его собственный поступок, как в душе закипало раздражение.
— Завтрак готов! — послышался из кухни шепот Эмико.
На столе уже дымился мисосури, он знал, что потом будут соленые огурцы, редиска, вареный рис и чай, этот завтрак ему подавали изо дня в день вот уже восемь лет. Он ничего не имел против горохового супа и зелени, но разве его спрашивали об этом? Перед ним ставили маленькие мисочки — ешь. «А я не хочу мисо-сури, не хочу редиски и соленых огурцов, да и риса я не хочу? Я хочу рыбу, сырую, розовую кету я хочу! И похлебку из красных соевых бобов, непременно красных!» Но он уже отхлебнул горячей, вкусной — в какой уже раз вкусной — гороховой похлебки, покорившись малому насилию столь же безропотно, как и насилию большому.
— Пора будить мальчиков! — сказала Эмико.
Она обогнула плиту обычным гибким движением своего узкого, стройного тела, движение это взволновало Кунио, и неожиданно для себя самого он громко всхлипнул.
— Что с тобой? — растерянно спросила Эмико.
«Кажется, я впервые совершил какой-то свой, да к тому же необъяснимый поступок»…
— Суп попал в дыхательное горло, — мгновенно овладев собой, соврал он.
Эмико улыбнулась, не размыкая нежных, долгих губ, и прошла в детскую.
«И все-таки я сделаю это», — подумал он и не почувствовал жалости к себе.
Он оделся, повязал галстук, снял с вешалки пыльник и тут приметил на телефонном столике программу недавних соревнований по сумо, проходивших в Токио. Вначале весь кокугикан болел за Тайхо, бессменного чемпиона последних лет, его превосходство казалось настолько неоспоримым — случайный проигрыш иокодзуну Сатанаяма ничего не значил, — что было просто бессмысленно болеть за кого-нибудь другого. И потом его любили — за добродушие, застенчивую улыбку, мощное и гармоническое сложение, решительную, но не жесткую повадку кроткого богатыря. Когда же одзеки Китанофудзи внезапным рывком поставил его на самый край дозё и взбугрилась в последнем изнемогающем напряжении необъятная спича борца, с публикой случилось что-то невообразимое. Она вдруг возненавидела его за свое долгое преклонение перед ним и за то, что он оказался не таким совершенством, как привыкли думать, что он обладает человеческими слабостями и не всегда способен собрать себя для победы, к тому же вспомнили, что он не чистый японец, мать у него русская из Харбина. Кокугикан неистовствовал. Люди орали, грязно ругали Тайхо, яростно подстегивали Китанофудзи, оскорбляли судью — гиодзи, якобы не заметившего, что Тайхо заступил за край дозё. Прямо в затылок Кунио, так что шевелились и вставали дыбом его слабые, поредевшие волосы, заходился в крике молодой японец. Сорвавшись с голоса, он издавал странное нутряное рычание, напоминавшее предсмертный хрип. Кунио оглянулся, из жерла широко отверстого рта его обдало гнилостным дыханием, будто пахнуло в самое лицо смрадом могилы, войны. Его чуть не стошнило, он поспешно отвернулся, зажав нос и рот носовым платком. Смирение, кротость, всепрощение — единодушно восславляемые добродетели послевоенной Японии, побежденной, расставшейся с духом самураизма Японии, куда вы скрылись? За страшной маской вонючего юнца скрывались те же самурайские страсти: агрессивность, ярость, беспощадность, что считались добродетелями в Японии — победоносной. Но откуда эти свойства у тех, на чью молодость легла тень от черного атомного гриба? Когда же Тайхо, нечеловеческим усилием выстояв, швырнул наземь иокодзуна Китанофудзи, страсти разом улеглись, словно никто не желал ему поражения. Дружные вежливые аплодисменты. Толпа вернула себе корректность, скромность, кротость. Все дело в том, что японцы, как никто, умеют смиряться с поражением.