Именно Адам, а также Глория и ее служанка, иногда выполнявшая роль домохозяйки и курьера, стали единственными людьми, получившими доступ в жилище Карла. Сам он надолго укрылся в нем от окружающего мира, практически не выходя в город. Лишь изредка он совершал ночные прогулки, по–другому оценивая все то, что когда–то составляло смысл его жизни. Иногда ему навстречу попадались старые знакомые, с которыми в свое время он славно покутил. Но каждый раз Кранц делал все возможное, чтобы остаться незамеченным. Что–то изменилось в нем. Он как будто заново учился жить, вернувшись в пору своей юности, когда многие вещи впервые встречаются на жизненном пути, и восприятие их не подвергается давлению предрассудков. А Глория и Адам были его гидами, ограждавшими от всего лишнего и малозначимого.
Все остальное время Карл посвятил своему дневнику и живописи. Только картины у него теперь получались другими, как будто все то, что теперь наполняло его сознание, пыталось найти выход в красках на полотне.
КАРТИНА
Эту картину Карл писал с особой тщательностью. Она должна была стать воплощением того, что переполняло его душу, того, чем он не мог поделиться ни с кем другим, но что требовало от него какого–то выражения. Оно было для него слишком значимым, чтобы просто ютиться в глубине сознания, боясь соприкоснуться с окружающей пустотой.
Закончив работу, Кранц еще долго смотрел на картину. Он чувствовал какую–то недосказанность и искал причину в своем творении. Но, глядя на картину, он все больше склонялся к мысли, что к ней уже нечего добавить. Каждый следующий мазок будет делать ее только хуже. Тогда он сел за стол и открыл свой дневник. То, что не смогли сделать краски, за них сделают слова. Он не слишком доверял их силе и значимости, если они предназначены для других, но сейчас они были обращены к нему самому. Картина и слова должны были помочь разобраться в самом себе, в том, чем он теперь живет и к чему стремится.
«Религия никогда не была мне близка. В церкви я оказывался только тогда, когда у меня не было другого выбора. В последний раз это случалось еще в далекой юности. Все внешние проявления веры, даже самые колоссальные, не производили на меня сильного впечатления. Глядя на роспись, созданную рукой известного художника, я думал только о том, почему автор решил, что все было именно так, а не иначе. Единственным, что всегда обращало на себя мое внимание, был крест. Но и он воспринимался мной не как символ веры, а нечто более значимое. Я чувствовал, что в этом знаке заложено гораздо больше, чем принято считать, но в ту пору не мог этого осознать до конца.
Теперь, когда сама судьба начала со мной какую–то странную игру, многие вещи заново открываются для меня и совершенно в другом свете. И крест постепенно стал приобретать вполне определенное значение. Я наконец–то стал понимать смысл этого символа. Возможно, это понимание ошибочно, но оно многое объясняет для меня и привносит смысл в мою жизнь.
В этом символе теперь для меня скрыты те немногие чувства, которые мне еще доступны и понятны. Все остальные человеческие чувства лишь ступени на пути к главным из них, которые каждый из нас по собственной воле или вопреки ей преодолевает в своей жизни. Страх заставляет нас карабкаться вверх или опускаться вниз. Тот самый страх, из которого и созданы все эти чувства и который объединяет их в нечто цельное. Любовь и ненависть, безразличие и безысходность — две стороны одной медали, различие между которыми состоит лишь в причинах, пробуждающих их в человеке. Причинах, в основе которых лежит, опять же, страх, усиливающийся или слабеющий по мере того, насколько близка цель. Цель, к которой он нас ведет и по дороге к которой покидает, убедившись, что дальше мы доберемся и сами и что уже никуда не свернем. А если даже и свернем, то страх тут же окажется рядом и поведет нас новой дорогой, ничуть не сожалея о впустую затраченных на нас усилиях, так как в вечном движении и состоит его сущность. Если человек уже ни к чему не стремится, значит, он достиг цели, и страху уже не интересен. Если в нем пропало желание к чему–то стремиться, значит, им овладело чувство безысходности или безразличия. Если обладание чем–то затмевает для него все остальное, значит, он охвачен любовью или ненавистью.