— Старый знакомый. Какая нелегкая забросила тебя в эти края? — увидев, что Карл не совсем понимает происходящее, он решил напомнить ему о предыдущей встрече. — Постоялый двор помнишь?
Кранц наконец вспомнил обратившегося к нему человека, а заодно и то, что тот натворил после того, как ему удалось освободиться от оков. Проследив, как изменилось выражение его лица, незнакомец догадался о причине и язвительно заметил.
— А ты, я вижу, впечатлительный. Небось, пожалел тех ублюдков, которых я порешил? Если б ты видел, что они натворили, то понял бы, что им самое место в аду, куда я их и отправил.
— Я видел, — коротко ответил ему Карл, и пристально посмотрев ему в глаза, задал еще и короткий вопрос. — А твое где?
Повстанец громко и долго смеялся, и было совершенно непонятно, чем вызван этот смех: толи действительно Кранц его так насмешил своим вопросом, толи он был просто взбешен подобной наглостью.
— Что–то мне подсказывает, что ты не хуже меня знаешь, куда ведет моя дорога, — наконец успокоившись, загадочно ответил главарь и вернулся к своему первому вопросу. — Так куда путь держишь?
— Не знаю, — честно признался ему Карл и добавил, — куда глаза глядят.
— А попутчики твои где же?
— У них свои заботы.
— А это что за дурень с тобой? — поинтересовался повстанец, обратив внимание на переставшего улыбаться Гловаша, но все с тем же непонимающим видом внимательно слушавшего их разговор.
— Да это так, прибился по дороге такой же бродяга как я. Вдвоем все веселее, — как можно безразличнее объяснил ему Кранц.
— Так может, с нами? — предложил главарь, испытывающее посмотрев на него.
— Почему бы и нет, — согласился, не задумываясь Карл, заметив при этом, как тупость на лице Гловаша уступила место неприкрытой досаде. Не осталось это незамеченным и главарем. Почуяв неладное, он уже не упускал Гловаша из виду. Личность самого Кранца, похоже, сомнений не вызывала.
БЕЗЫСХОДНОСТЬ
Главаря отряда повстанцев количеством в полсотни звали Захарий. Многое в его внешности и повадках по первому впечатлению напоминало Карлу Залеского. Но чем лучше он узнавал этого человека, тем большей казалась ему пропасть между двумя этими людьми. Но кое–что общее все же сохранилось, и тот и другой действительно все время ходили по краю пропасти, пока что отправляя в нее других людей. Но каждый из них догадывался, что когда–нибудь придет и его черед, может, поэтому и спешили прихватить с собой как можно больше человеческих душ. Те же, кто помогал им в этом, беспрекословно подчинялись каждому их приказу, даже если приходилось жертвовать собственной жизнью. Вот только если для самого Захария смерть была такой же естественной вещью, как и все остальное, наполнявшее человеческую жизнь хоть каким–то смыслом, то его людей вела к ней слепая ненависть, причиной которой была безысходность, сопровождавшая их на протяжении всей жизни, но однажды ставшая нестерпимой. В прошлом большинству из них приходилось видеть или слышать о таких людях как Захарий, но они воспринимались ими как отчаянные безумцы, не более того. Поучительным был не столько их неугомонный способ существования, сколько их незавидная в конечном итоге судьба. Но вот наступил момент, когда они понадобились остальным, чтобы направить распаленную неоправданной жестокостью ненависть и показать кратчайшую дорогу в никуда взамен той, по которой они ползли, словно пресмыкающиеся, до сих пор. Единственным смыслом их теперешнего существования стало уничтожение тех, кто в грубой и циничной форме напомнил им о той безысходности, которая и без того первой встретила их в этом мире уже в момент рождения.
Захарий не столько понимал, сколько каким–то звериным чутьем ощущал эту потребность подчинявшихся ему людей, которые еще вчера могли равнодушно наблюдать за тем, как его гонят словно волка навстречу смерти. И он повел их за собой, не испытывая ни злорадства, ни упоения негаданно свалившейся на него властью над человеческими судьбами. Но и гибель тех, кто сражался плечом к плечу с ним не вызывала в его огрубевшей душе особых чувств, — ведь это был их выбор, а не только его.