— У нас есть план. План, суть которого в том, чтобы спровоцировать дом Ларсенов на восстание, при этом самим действуя строго по закону. Только так мы убедим совет встать на нашу сторону. План пойдет прахом, если ты дашь лорду Ларсену законный повод для переворота. Ты и так уже перегнул палку, задержав девчонку на лишнюю ночь...
— Я. Ее. Оставляю.
— На какой срок?
Я улыбаюсь.
— А сам как думаешь?
Ивар вцепляется пальцами в свои волосы, отходит от стола на несколько шагов, затем резко разворачивается.
— Давай так. — Он тычет в меня пальцем. — Ты дашь ей выбор. Сегодня вечером ты идешь к ней и... делаешь всё, что ты там, черт возьми, хочешь.
— Если я проведу с ней всю ночь напролет, я не успею сделать и тысячной доли того, чего хочу.
— Я не... я не спрашивал подробностей, Габриэль. Всеотец! — Он морщится. — Оставляй ее на ночь и занимайся своими делами, никаких вопросов. Но перед этим ты скажешь ей, что она может либо вернуться, либо остаться с тобой. И если она попросит вернуть ее — ты ее отпустишь.
— Я, блядь, не хочу ее отпускать...
— Габриэль, черт тебя дери! — Брат внезапно хлопает ладонями по каменному столу. Его лицо теперь в дюйме от моего. — Если мы хотим, чтобы наш план имел хоть малейший шанс на успех, мы обязаны соблюдать закон. Перед советом мы должны быть безупречны. Если она сама попросит остаться с тобой... что ж, тогда мы сможем это как-то обыграть. Заявим, что ты забираешь ее из ситуации, в которой она никогда не хотела оказываться.
Я сжимаю кулаки. Разжимаю.
— Она сама не знает, чего хочет. Они что-то с ней сделали. Ей не дали и шанса...
— Габриэль, это важнее твоего узла. Речь идет о жизнях десятков тысяч людей. И, насколько я помню математику, тысячи жизней важнее одной. Особенно если это люди, которых ты поклялся защищать.
Мне омерзительно всё это. Больше всего на свете, каждой фиброй души я презираю саму мысль о том, чтобы хотя бы намекнуть Софии, будто я готов ее отпустить. Но...
— Хорошо. Я дам ей выбор, — произношу я наконец. И как только плечи Ивара расслабленно опускаются, я добавляю: — Но это ложь.
— О чем ты?
— О твоей гребаной математике. — Я встаю, собираясь уходить. — Тысячи людей — это, может быть, и больше, чем один. Но все их жизни, вместе взятые, не стоят дороже ее жизни.
ГЛАВА 18. Вторая
София
Моя головная боль переросла из досадной помехи в невыносимую, череп буквально раскалывается. Ситуацию не улучшает и Алекс: она смотрит на меня так, будто мои бедра, несомненно, самые лакомые кусочки, которые ей когда-либо попадались. К счастью, пульсация в висках утихает в ту самую секунду, когда автоматическая дверь отъезжает в сторону и входит Габриэль. С ним в комнату врывается волна его умопомрачительного, успокаивающего аромата.
— Значит, за мной никто не пришел? — спрашиваю я.
Он снимает маску, открывая моему взгляду лицо с застывшим на нем напряжением. Мне хочется коснуться его пальцами, разгладить эти морщины. Габриэль начинает расстегивать крепления брони.
— Не принимай на свой счет. Я сделал всё, чтобы любому Ларсену было крайне трудно сюда попасть.
Я пытаюсь выдавить из себя хоть каплю возмущения из-за того, что он намеренно разлучает меня с моим Альфой, но всё, на что меня хватает, — это негромкое «а-а».
— И всё же ты так мотивировала Леннарта, что он умудрился прорваться в мой операционный зал. Он только что ушел.
Эта мысль должна была вызвать у меня гордость. Крупицу той самой благодарности, которую я всегда чувствовала к Леннарту за его готовность быть рядом, несмотря на все мои несовершенства. Но стоит мне подумать о нем, как в груди разливается пустая, горькая боль, которую я пока не в силах осмыслить.
Не задумываясь, я поднимаюсь с кровати, где сидела, скрестив ноги, и подхожу к Габриэлю.
— Почему же тогда я всё еще здесь? — спрашиваю я из чистого любопытства.
— Я сказал ему, что ты спишь. Он вернется утром.
Это должно было меня расстроить, но я чувствую лишь, как его запах одурманивает меня. Я совсем не против остаться рядом с его источником. Более того, я хочу быть ближе. Хочу коснуться.
— Понятно.
Я встаю прямо перед Габриэлем и начинаю помогать ему снимать нагрудную пластину. Он замирает. Делает глубокий вдох, другой, третий. Затем, некоторое время понаблюдав за тем, как я вожусь с защелками, хрипло спрашивает:
— Кто научил тебя это делать?
— А ты как думаешь?
Когда он пытается помочь мне, я мягко отталкиваю его руку.
— Отец, конечно.