— М-м? — Он звучит рассеянно. Приглушённо и тихо. Всё еще не сводит взгляда с моей теперь уже прикрытой груди.
— Тебе понравилось?
Выдох Габриэля полон недоверия, но уголки его губ дергаются.
— Разве у тебя нет вещественных доказательств?
— Я уверена, что не все оргазмы одинаковы. — Я отвожу взгляд. — И я слышала, что у тебя богатый опыт.
Пауза.
— Богатый.
— Значит, это было хорошо?
— Это было... — Он проводит рукой по волосам, подбирая слова. И останавливается на коротком: — Да.
— Хорошо. Я рада. Мне тоже понравилось.
Его кадык снова дергается.
— Я чувствую твой запах, София.
— Ладно.
— Я имею в виду... я чувствую, что тебе понравилось.
Мне требуется секунда, чтобы понять, что он имеет в виду, и когда до меня доходит, щеки вспыхивают. Я не ханжа, но мы говорим не о каком-то случайном анатомическом процессе. Это мой анатомический процесс.
— Ох. — Я снова кусаю губу, принимая решение. После того, что я только что узнала о его желаниях, у меня нет причин стыдиться своих. И если завтра я вернусь домой... возможно, это последний раз, когда я чувствую Габриэля так близко. Стоит мне исчезнуть с его глаз, он может больше никогда обо мне не вспомнить. Сомневаюсь, что он решит навестить меня в крыле Ларсенов.
И я решаюсь.
— Ты не против, если я сама... прикоснусь к себе? У меня никогда... раньше такого не было. И может больше не случиться.
Он издает ошеломленный смешок, губы приоткрыты, дыхание всё еще тяжелое, но он ничего не говорит. Через мгновение я понимаю, что мне не нужно его разрешение. Я соскальзываю рукой вниз, за эластичную кромку белья, и то, что я там нахожу...
О боже.
Дыхание перехватывает, глаза сами собой закрываются. Раньше я пробовала, но безуспешно. Сейчас же каждое прикосновение кажется скользким, заставляет меня вздрагивать и выгибаться. Каждая ласка — это хорошо, и...
Матрас рядом со мной прогибается.
— Позволь мне помочь тебе, — шепчет он.
Просьба. Интересно, когда он в последний раз просил о чем-то, вместо того чтобы отдавать приказы?
— В чем именно? Ох.
Я немного занята методом проб и ошибок, выясняя, что ощущается приятно, а что — еще приятнее. Но чем сильнее запах Габриэля окутывает меня, тем горячее закипает кровь.
— Полагаю, ты знаешь, что делать?
Когда я открываю глаза, чтобы посмотреть на него, его скулы красные, а зрачки расширены.
— Ты меня, сука, в могилу сведешь.
Он не слишком церемонится, когда стягивает с меня штаны. Снимает их совсем. Вжимается носом в мою тазовую кость и глубоко вдыхает. Я позволяю ему раздвинуть мои ноги.
— Черт, ты пахнешь идеально, — рычит он.
Его ладонь — большая и мозолистая. Настолько, что я почти ожидаю боли, когда она скользит вверх по моему бедру. Огрубевшая кожа едва заметно царапает мою, но это прикосновение приятно, оно возвращает меня в реальность. Подтверждение того, что этот момент идеален. Только я и он среди почти беззвучного гула очистителей воздуха и систем жизнеобеспечения. Когда я еще не умела ни читать, ни писать, отец учил меня отличать здоровое гудение от звука близкой катастрофы.
Сейчас всё в порядке.
Но прежде чем коснуться меня, занеся руку над лоном, он находит мой взгляд и произносит:
— Ты вряд ли можешь это знать, но всё это — ненормально. У этого нет прецедентов. По крайней мере, для меня.
Он дожидается моего неуверенного, судорожного кивка и только тогда проводит пальцем по входу. Я выгибаюсь, вцепляясь пальцами в одеяло.
— Хорошо? — спрашивает он, ведя губами по моему животу. — Так нравится?
— Т-твою мать... — всхлипываю я, чувствуя, как кости превращаются в жидкость.
Его руки на мне. Его тепло. Его запах Альфы. Сильный, агрессивный, но такой правильный, такой желанный — боль, которой я никогда не знала раньше.
— Это лишь крупица, — шепчет он, — того, что я сделаю с тобой. Когда ты вернешься ко мне.
— Я н-не вернусь. Сделай всё сейчас...
Дыхание вырывается с хрипом, когда он убирает руку. Я почти умоляю его вернуть ее обратно, но, открыв глаза, вижу, как он слизывает мою влагу со своих пальцев. Его зрачки сужаются до размеров игольного ушка.
— Вкусно? — хрипло спрашиваю я.
Он не кивает и не отвечает, и на миг мне становится страшно, что я пришлась ему не по вкусу. Но не успеваю я спросить, как он скидывает рубашку. Я завороженно смотрю на сплетение шрамов на его груди — те самые раны, которые я так хотела бы залечить сама.
— Я поцелую тебя, — говорит он.
Я киваю, ожидая, что он нависнет надо мной, — и буквально плавлюсь в постели, осознав, что он имел в виду вовсе не мои губы. Его неспешные, уверенные ласки быстро превращаются в нечто жадное и яростное. Гортанное «черт», за которым следует стон, говорит мне: да.