— Я… Что?
— Вчера вечером я прижала маму к стенке. Спросила, нужно ли тебе какое-то лекарство. Я вспомнила, что много лет назад, когда ты еще жила с отцом, ты пила добавки с витамином D, потому что тебе не хватало света.
— Те, что твоя мать покупала для меня, да. Но при чем здесь…
— Я подумала, что они тебе и нужны, и предложила отнести их тебе в военное крыло. Но мама сказала, что я ослышалась. Она приказала мне никогда больше об этом не заговаривать. Но, Соф, я знаю, что я слышала. А потом я подумала и поняла: ты ведь уже несколько лет не пьешь эти витамины. Я не могла понять, почему мама так темнит, но когда Леннарт привел тебя обратно и ты оказалась рядом, я почувствовала твой запах. Это твой прежний аромат, но в десятки раз сильнее. Будто всё то, чем ты всегда была, прорвало плотину. Я люблю свою мать, но я думаю… София, я думаю, она сделала что-то ужасное.
Она отпускает мои руки, и по ее щекам катятся слезы.
Мне бы тоже хотелось расплакаться. Наверное, это принесло бы облегчение. Но я слишком занята тем, что перевариваю слова Лары и восстанавливаю картину случившегося. Чудовищность и сложность этого обмана поражают.
Леди Ларсен действительно присылала мне коробки с добавками, когда я была моложе. Она пеклась о моем здоровье, потому что я была близкой подругой Леннарта, и твердила, что жителям средних и нижних уровней часто не хватает витаминов. Я училась на целителя и знала, что это правда. Поэтому, когда она начала покупать мне то, что я сама не могла себе позволить, я чувствовала только благодарность.
И, конечно, я пила эти таблетки беспрекословно.
Когда я переехала в крыло Ларсенов, она перестала их покупать. Это было логично: я уже выросла, и питание стало лучше. Я не представляла, о чем могли говорить леди Ларсен и Леннарт, ведь последние несколько лет не было никаких витаминов. Ни таблеток, ни добавок. Были только…
Наши ежевечерние беседы. За чашкой чая. Леди Ларсен заходила проведать меня каждую ночь. Чувство, что меня любят, ценят и берегут. Я думала, именно так ощущается материнская забота.
Когда я в последний раз пила этот чай? Она налила мне чашку в день церемонии, но меня тошнило от волнения, и я не сделала ни глотка. И накануне тоже, потому что провела вечер в комнате Лары. И за день до этого. Прошло уже три или четыре дня. А значит, если она давала мне какой-то подавитель, то, в зависимости от дозировки и частоты приема…
— Лара? — наконец произношу я, чувствуя жуткое спокойствие. Я стою на пороге чего-то сокрушительного, но сначала мне нужно убедиться.
— Да?
— Ты мне поможешь?
— В чем угодно. В чем угодно, Соф. — Она вытирает слезы тыльной стороной ладони. — Мне так жаль, что она…
— Это лекарство или препарат… где твоя мать может его держать?
— Не знаю. В своих покоях? — Она шмыгает носом. — Да, наверняка там.
— Ты сможешь устроить мне туда доступ?
Глаза Лары расширяются от понимания, и она кивает.
Мы с Ларой не знаем, сколько времени у нас есть, пока нас не застали в покоях леди Ларсен, но обе согласны — мы готовы рискнуть.
— В конце концов, прятаться должны не мы, — упрямо заявляет Лара. — Я проверю ванную. Логичнее всего держать флаконы там, но именно поэтому она могла спрятать их в другом месте.
Мы не вполне понимаем, что именно ищем, но я методично обхожу мебель в комнатах: открываю ящики, перерываю одежду. Проходят минуты, но я не нахожу ничего, что могло бы подтвердить подозрения Лары.
Затем я перехожу к книжному шкафу.
Бумага стоит дорого, а настоящие книги — редкость. Леди Ларсен обожает их коллекционировать, даже на тех языках, которыми не владеет. Когда я приподнимаю увесистый том, чтобы проверить, не спрятано ли что за ним, я слышу мягкий шорох, что-то падает на пол.
Это плотный лист кремовой бумаги, сложенный вдвое. Старомодное официальное письмо. Я узнаю такие, хотя видела их редко и только по самым важным поводам. Я поднимаю его осторожно, почти боясь, что оно рассыплется в руках.
Но бумага плотная. Прочная. Это не антиквариат, а новодел. Развернув лист, я вижу, что он написан вовсе не тем незнакомым шрифтом, что книги. Аккуратный, чуть колючий почерк легко читается.
Г-жа Кузнецова,
Полагаю, мы никогда не встречались, хотя, возможно, несколько раз посещали одни и те же приемы. Меня зовут Габриэль Агард. Я работал с вашим отцом — сначала как один из его подмастерьев в инженерном корпусе, затем как солдат. Искренне сожалею, что не навестил доктора Кузнецова в последние месяцы его жизни: я не знал, что болезнь прогрессировала до критической стадии, а нынешняя служба не оставляла свободного времени.