— Я в порядке, мистер Хаген, — сказал я. — Давайте вернемся за стол. И что там за эксперимент с мышами?
Спросив это, я перевел взгляд на Денизу, пытаясь понять, что у нас с ней произошло? Она что-то сделала, но что? Что-то, отчего я почувствовал: мы с ней — единое целое, две слившиеся половинки, и такого ощущения у меня не было даже на пике блаженства в постели с Ритой. Кто такая Дениза Ле Бон? Вопрос вспыхнул в голове и угас, меня это перестало беспокоить, словно чудесные исцеляющие руки Денизы — обычное дело.
Видимо, в том, что я в порядке, полной уверенности у них не было, потому что в кают-компанию мы возвращались так: Зоран и дядя Ник вели меня под руки, Серебрянский перед нами пятился спиной вперед, готовясь броситься и подхватить, если я буду падать, сзади шли остальные, а Хаген рассказывал об эксперименте «Вселенная-25».
Суть этого эксперимента, продолжавшегося три года, была в том, что группе здоровых мышей устроили райские условия жизни — в просторном помещении поддерживали комфортную температуру, обеспечили обилием еды и питья, животных оградили от болезней, вирусов и паразитов.
Мышки поначалу активно размножались и заселяли пространство. Райская жизнь им, очевидно, нравилась, у них увеличилась продолжительность жизни, они радовались ей, создавали семьи и плодились. Популяция удваивалась каждые полгода.
Сменялись поколения, и с каждым новым что-то сначала неуловимо, а потом и все более заметно изменялось. Самки, родившиеся в этом мышином раю, отказывались вить гнезда и предпочитали уединение. Если потомство все же появлялось, его съедали взрослые. Самцы, прозванные экспериментатором «красивыми», отказались от спаривания, защиты самок и конфликтов и все свободное время чистили шерстку. Часто мыши впадали в необъяснимую агрессию и беспричинно ранили своих собратьев, изгоняя их в самые малопригодные для жизни участки.
Лишенные вызовов, на всем готовом, мыши словно теряли интерес к жизни.
Популяция начала неумолимо уменьшаться, и в конце концов, спустя три года, погибла последняя мышка.
Закончил рассказ Хаген тогда, когда мы все снова заняли свои места за столом в кают-компании.
— У этого эксперимента было много критики и опровержений, — подвел он итог, сплетя пальцы и определив руки на стол. — Было и множество последователей, пытавшихся, зачастую успешно, повторить эксперимент. Результаты его не менялись вне зависимости от того, на ком его проводили: на мышах, на крысах, на обезьянах… или на людях, хоть и в несколько смоделированных условиях. Любое земное сообщество, лишенное вызовов, вымирает, причем, как правило, разрушает себя само.
— А почему эксперимент получил такое название? — спросил я. — Почему «Вселенная-25»?
— Потому что это была двадцать пятая попытка ученого создать рай для мышей. Все предыдущие закончились смертью всех подопытных грызунов.
Повисла тишина, после чего Майк заговорил — жестко и твердо, чеканя каждое слово:
— У нас не было другого выбора. Переизбыток продовольствия, бесконечное потребление, бесконтрольное сжигание невосполнимых ресурсов… Человечество было обречено на самоуничтожение и без вмешательства всяких внеземных сил. Нам нужны были новые вызовы, чтобы закалиться и стать сильнее, чтобы не потерять шансы выжить.
Я вспомнил уроки современной истории мистера Ковача: кадры ядерных взрывов, сметающих города с лица планеты, миллионы беженцев, лишившихся всего, детей, оставшихся без родителей, и родителей, потерявших детей, жен или мужей… А потом — глобализация, принуждение к миру тех, кто не хотел объединяться, деление на гражданские категории. Я вспомнил безногого пилота-ветерана Клейтона, выбросившегося из окна, потому что он перестал быть нужным обществу, и Трикси, из-за недостатка питания матери родившегося уродом. Вспомнил, как Хэнк Алмейда, брат Мэнни, бродил по супермаркету, чтобы купить продукты и сделать своей дочке Кейси пирог, и потратил на это месячную зарплату, и как он же то ли сошел с ума, то ли сгинул в лабораториях «Сноусторма»… И все потому, что Хаген, Савич, Афелобу, Заяцев, Фуэнтес и бог знает кто еще решили, что они вправе сломать ход истории и пустить ее по ими задуманному пути.
— По какому праву? — Мой голос сорвался и прозвучал хрипло. В горле стоял ком, в глазах защипало.
Дениза Ле Бон посмотрела на меня, потянула руку, заискрившую изумрудным, но Хаген покачал головой, и женщина не стала ничего делать. Сам отец-основатель как-то ссутулился, согнулся, его плечи опустились, и он сразу стал выглядеть на свой возраст.
Усталый голос старика был таким слабым, что я его еле расслышал:
— Поезд, несущийся по рельсам в пропасть, Алекс. И все люди — его пассажиры. Мы сорвали стоп-кран, чтобы остановить поезд и перевести его на другие рельсы. Ты бы поступил иначе? Или, по-твоему, нам следовало рассказать пассажирам, что нам грозит, убедить их в правоте, а потом коллективно решить, останавливать ли поезд? Боюсь, мы бы не успели.
— И тогда вы решили, что можно пожертвовать целым поколением или двумя пассажиров, чтобы спасти остальных? Вам доводилось видеть, в каких условиях живут неграждане или дикие?
— Ты ошибаешься, если думаешь, что до нашего вмешательства люди жили счастливо. Поверь, более-менее счастливо жила лишь в лучшем случае десятая часть планеты. Остальные… выживали. Поэтому, Алекс, мы пошли на это. Поэтому нам пришлось взять на себя ответственность и повести человечество через мировую войну, принудительное объединение, деление на категории и то, что происходит в мире сейчас. Аристократия вырождается, хотя использует идеальные гены для воспроизводства потомства, потому что не имеет серьезных вызовов, живет на всем готовом. Аристо — граждане высших категорий, ставшие ими по праву, но наделившие этим правом потомков — вырождаются. Они и есть мыши из «Вселенной-25».
— А большая часть человечества… — задумчиво проговорил Иен.
— Неграждане, — перебил Хаген. — Причем их новое поколение, которое не застало прошлого и знать не знает, что такое общество потребления. Именно они — будущее человечества. Изолированных в негражданских дистриктах и зонах, закаленные невзгодами, лишениями, адаптированные к трудностям и не забывшие, что значит выживать. Неграждане, оницо — настоящие люди. Именно они станут ядром нашей цивилизации в следующем веке, когда мы, надеюсь, пройдем Диагностику расы и вольемся в галактическое сообщество.
— А вдруг вы не правы? — спросил Денис Каверин. — Просто давайте представим на минуточку, что… Ну, скажем, у вас с другими отцами-основателями была коллективная форма галлюцинации. Очень убедительной галлюцинации. Вдруг на самом деле мы в безопасности? И что тогда?
— Очень хороший вопрос, — кивнул Хаген. — Признаюсь, я и сам никогда не откидывал такую вероятность. Вполне может быть, что все рассказанное — всего лишь плод моего воспаленного воображения. Учитывая, что остальные отцы-основатели не с нами, вы можете отринуть версию о коллективном сумасшествии — вините во всем меня. Но даже если вы правы, мистер Каверин, а я нет, я предпочту перестраховаться и создать действующий механизм переселения. То, что он возможен, подтвердит Алекс, который не просто лично общался с вашим альтер эго в Бездне, но и… Алекс? — Хаген поднял бровь.
— И очень ему признателен, — сказал я, глядя в глаза Денису. — Мне не удалось бы вырваться из Бездны, потому что Девятка… Джун Кертис держала меня в плену, а когда я сбежал, постоянно на меня охотилась. Мне помог Третий, который назвался вашим именем, а заодно уточнил, что друзья называли его Дэкой.
— Третий, да, это точно я, — нахмурился Денис. — Я был бета-тестером номер три. Нам о многом нужно будет поговорить, парень. И о Джун, и о другом мне.
— Обязательно, — пообещал я. — Забавно, что стоило мне вырваться с помощью Третьего из Бездны, я вступил в бой с вами — вернее, с вашим персонажем Дэкой у храма в Лахарийской пустыне. По сути я общался с обоими версиями Дениса Каверина чуть ли не в один час.
— У вас будет время пообщаться, — сказал Майк Хаген. — А сейчас давайте вернемся к теме. Знаете, почему нам удалось перенести сознания бета-тестеров, а всем остальным — нет? Десятки и сотни научных групп и засекреченных отделов корпораций нелегально разрабатывают механизм переноса сознания. Четвертый, он же мистер Серебрянский, в теории о переносе сознания разбирается больше, чем кто бы то ни было, но и его эксперименты не увенчались успехом. Как думаете, с чем это связано?
— При переносе теряется что-то неопределенное, но крайне важное? — предположил Юрий. — У меня нет иных объяснений. — Он развел руками. — Ни у меня, ни у других коллег, которые бьются над проблемой.