Сатурнино был моим вторым голосом:
– Она не хочет, слышали? Кто эта сумасшедшая?
Длинные пальцы Валентины вдруг разомкнулись, моё запястье мигом заныло болью. Помню, какую неловкость я ощущала перед Сатурнино, сидя там, как наливалось краской моё лицо. Я хотела извиниться перед ним, сказать, что он тут ни при чём, прежде чем вгрызться в глотку синьоре, как он заговорил первым – опрокидывая, топча меня как дешёвку, обличая тщету моих надежд:
– Она сама притащилась, приятель. Ты же видел, я её не звал!
Я потеряла нить мыслей и взглянула на него. Это был хитрый жалкий прохвост, чей рот я не побрезговала посчитать воротами в рай. Его руки, лицевые мышцы, сумеречная синева глаз – всё было раздражено. Он поглядывал в сторону, где во мраке чертился силуэт, почти мираж. Нино, покинутый мой преторианец, с коктейлем в руке. Собрав, что от меня осталось, я вытащила самоё себя из машины, словно оплёванную. И попыталась отгородиться какой-нибудь иллюзией, пеленой обмана, прострацией от набухавшего чувства стыда, чувства мне не свойственного.
– Ну, надеюсь, вы там разберётесь. Чао! – Сатурнино сорвался с места.
Быть униженной дважды за вечер – я побила собственный рекорд. А эти двое там в полутьме стояли, будто мать с сыном. Мать только что заступилась за сына. Наше положение казалось на редкость убогим.
Глава 7
Я пыталась стереть тот вечер из памяти, он не вписывался в общую картину моего лета, которую я себе обрисовала. Следующим утром я проснулась очень рано, чтобы успеть наверстать и урвать от моего лета как можно больше. Поставила вариться кофе, взяла из блюда гроздь винограда и вышла на террасу, где июнь встретил меня овевающим шелестом оливковой рощи. Надо мной сверкала небесно-синяя чаша неба. Я не занималась самоедством, не вспоминала Нино и не размышляла, была ли в чём-то моя вина. Я всецело доверялась подсознанию. Подсознание командовало моим телом, и в то утро оно потянуло меня совершить моцион.
Мне нравились мелочи дня, эти крошечные хрусталики, из которых клеилось тихое счастье. Ступать босиком по земле или когда ветер раздувал мои длинные тёмно-русые волосы, и при всём при этом нравилось упиваться мыслями о себе как о явлении природы, с которым нужно мириться, которое столь же объяснимо, как гроза или туман. Конечно, я рассуждала подобным образом и всецело перекидывала ответственность за свои помыслы и деяния на природу, которую, известно, невозможно в чём-то обвинить. Но ведь и юность нельзя в чём-то обвинять, юность – самая уязвимая часть природы. Природа – только она имеет какую-то значимость. Она есть суть жизни, а бог, снобизм, политика – подложные смыслы, придуманные человеком. Я знаю, что бога нет. Зачем вы меня учите? Оставьте! Оставьте меня! Забудьте меня! Ветка падает в реку, её несёт, крутит, бьёт о камни порогов. Есть ли у неё предназначение?
Я заметила издалека мопед Пьетро, стоящий где и раньше, под кипарисом. В памяти всплыли глаза, смотревшие на меня из окна как на предмет в выставочном зале. Меня до сих пор удручало их спокойствие – как экспонат я не вызвала в них ни единой эмоции! Но не хотелось бы вновь во всём этом копаться. Свидетель моих беспокойств, моя салфетка, многое бы вам порассказала, если бы могла.
Бежать и отыскать Пьетро – вот затея куда заманчивей. Я решила, что сделаю крюк вокруг виллы и загляну на всякий случай в гараж – напрасно. А затем, миновав бассейн, сарай и оливы, я вернулась на террасу, откуда мне и предстала фигура Пьетро, обрезающего поодаль побеги винограда. На нём была та же рубаха с закатанными рукавами, те же серые рабочие брюки, а всем его существом владело уже знакомое мне спокойствие. Я наблюдала и раскусывала виноградины, их сок приятно брызгал в рот. В какой-то момент я видела одинокую вольную чайку, с сильным телом, с большим и гордым размахом крыльев.
Я попыталась представить наш с Пьетро диалог. Это было несложно, жизнь Пьетро почему-то виделась мне ещё более плоской, чем моя. Он ходил в одной и той же одежде, ел одну и ту же пищу, видел одни и те же лица. Он жил в какой-нибудь лачуге, круглый год тёмной, спал на стоге сена вместо матраса и вечера проводил, наблюдая пасущихся коров. Его таинственное мрачное жилище увешано крюками для всякой ветоши и металлическими прутьями с разными петлями на конце. Он моется во дворе в лохани, всюду снуют куры, бараны и утки. Он не знает, кто президент Италии, – я, кстати, тоже, – не доучился до последних классов и первые тоже не посещал. Он родился в землянке, его яслями была кормушка для скота, у него шестеро братьев и сестёр и ещё столько же умерло при рождении. На вид ему двадцать пять или около того, но, может, он гораздо младше. У него широкая спина с привлекательным изгибом в профиль, хотя привлекательный – не вполне точное слово, потому как привлекало в нём многое, чисто внешне, и чтобы не быть банальной, я хотела бы подобрать иное, найти более индивидуальное определение изгибу его спины…