Обзавестись бы волшебной лампой из «Тысячи и одной ночи», я бы пожелала больше никогда не встречать Нино. К утру следующего дня мне удалось свыкнуться с фактом, что он был первым мужчиной, которому я «затуманила разум». Школьная подруга уверяла: первого почти никто не помнит, ему доверяют перерезать праздничную ленту, но дальше порога не пускают и быстро забывают, а вот со вторым обживают дом.
С Нино всё-таки нужно было объясниться. Пускай он перерезал праздничную ленту, но жила-то я в его доме. Всё равно что прийти в гости, подсластить гостинцем, побить несколько ваз и усесться пить чай, не объяснившись. Я знала, что мыслила вульгарно… Тогда я искала защиту в чём угодно – то тянулись часы, когда перспектива оказаться перед матерью Нино меня отнюдь не веселила и была вполне реальна; этот страх вгрызся в моё существо подобно тому, как синьора Флавио вросла корнями в своё чадо. Но, полагаю, я просто оказалась не лишена совести.
Нино пытался со мной встретиться вчера, но я, увы, «спала весь день». Я слышала с утра его машину. Я была тенью. Ходила, расшатываясь туда-сюда, по комнате, молчала, мычала, после тихого завтрака села рисовать пейзаж. И постоянно ощущала это око, следящее за мной. Когда Валентины не было в поле зрения, она могла быть где угодно. И это меня злило и пристыжало. В какой-то момент даже захотелось, чтобы рядом оказалась мама, а это странно. Но от этой мысли быстро нахлынул дискомфорт, и я вроде опомнилась.
Итак, я рисовала, опять свои холмы, стекавшиеся к центру. Ничего существенного не поменялось, как в натуре, так и в моей мазне. Только вновь приплыли облака и завесили собой небо. Сегодня они были крепче, гуще. Я не стала добавлять их в картину, хотя не могу сказать, что они мне были не по душе. Но у меня светило солнце, бледный могущественный шар. А начну их рисовать, так они обязательно быстро улетят, и жди их потом. Работа встанет.
А синьорины хризантемы, кстати, слегка понурились лепестками, но стебельки оставались тугими. Правда, только с виду, я сдавила один стебель за завтраком и обнаружила, что он несколько обмяк. Цветы стояли в высоком кувшине рядом с моими георгинами и уже не символизировали прощанье с молодостью Валентины, а олицетворяли мою собственную ошибку, были мне напоминанием.
Как будто тихонько зажужжал шмель над правым ухом… Сердце затомилось, его не обманешь. Вскоре я уже отчётливо слышала приближавшийся мопед. Я задеревенела в ожидании. Мотор заглох. От подъездной аллеи шёл Пьетро с чем-то увесистым в руках и сумкой через плечо. Я отвернулась к холмам. Вид у меня был глупый, должно быть. Сидела там, рисовала. Тоже мне, художница! Меня сковало смущение, я почувствовала вспыхнувшую красноту на щеках. В самом деле, что со мной?
Он подходил, я повернулась к нему, не зная, что говорить и надо ли было. Я поздно сообразила, что на моём лице застыло идиотское выражение, что-то между удивлением и глубокой задумчивостью. Так и встретилась глазами с Пьетро. Он посмотрел на меня тепло и приветливо и улыбнулся. Как печальна, как волшебна его улыбка! Он подарил её мне! Он бы сказал «Добрый день!» или, возможно, сказал бы «Вы мне нравитесь», но мне он только улыбнулся и прошёл в дом, неся большой ящик с продуктами для Валентины. Вот так, ничего не делая, не говоря, он вдруг снял все сомнения, вытащил меня из пут стыда, из моих разъедающих мыслей.
Он оставил коробку на кухне, затем вышел и отправился за угол нашего домика, в сторону оливковой рощи. Я бросила кисть и прошмыгнула в свою комнату, подбежала и села у подоконника, став понемногу выглядывать, как в засаде. Пьетро обходил деревья, трогал их рукой, щупал плоды и жёсткие листья. Он ступал, где я бегала босой в детстве, и меня это глубоко тронуло. Он был большим и сильным, как папа. Он был добрым, как папа. Так я чувствовала. Когда мужчины от природы добры, они – самые прекрасные существа на земле.
– Что это вы делаете?
Как я перепугалась! Вскочила, обернулась. Валентина стояла в дверях, пальцы её рук сцепились.
– Я… уронила крест, – я полезла за тумбочку рядом с окном, дотянулась до кровати, быстро нащупала и достала цепочку. – Вот.
Крёстная внимательно изучала моё лицо. Её взгляд был сосредоточенным, непробиваемым, от него не могло ничего ускользнуть. Затем он сместился на окно за моей спиной.