Я придумывала ему голос. Мне казалось, что он бы звучал сдержанно и негромко, иногда с хрипотцой, и вдруг пригрезилось, что я и так его слышу и на вкус он, как шелковистое вино. Его голос был бы добрым и мягким, как у его бабушки. Как у моего отца.
Он дремал, и я постепенно растворялась в возрастающем зное тесной комнаты, в стрекоте насекомых. Но ещё в полусне успела подглядеть, как заглянула к нам синьора Джаннотти, как она крестила нас в воздухе, благословляя на счастье. Дальше – только тихий сон ребёнка. Мы проспали около трёх часов, над нами летали ангелы. Спросить бы их, за что Пьетро был ниспослан именно мне. За мой скромный подарок статуе? Или салфеткой я благодарила за Пьетро? Что было раньше – курица или яйцо? Всё потом, потом…
Я не переживала сна столь безбурного, полного лишь чистой истомы, ни до, ни после, как не случалось со мной пробуждения прекраснее. Я обнаружила совсем рядом тёмно-золотистые глаза Пьетро, казавшиеся густыми, как масло. Он наблюдал за мной, к привычной светлой грусти его взгляда примешалось ещё что-то. Мне показалось, он был встревожен, а может, я уже со страху выискивала что-то, что могло порушить наше благоденствие. Его чётко очерченные губы тронула лёгкая улыбка. Меня это успокоило, ведь всё оказывалось просто и понятно, и ни к чему было себя накручивать. Кажется, что только дети способны испытывать столько же счастья в одно мгновение, сколько его было тогда в нас.
Мы покидали дом на цыпочках – синьора Джаннотти всё ещё отдыхала, сидя в кресле. На безопасном уже расстоянии Пьетро завёл мотор, и мы двинулись в сторону виллы синьора Флавио. Лучи солнца ложились нам на спины, оно уставало, лениво готовилось к скорому закату. Я утонула носом в густых волосах Пьетро. Они пахли вкусной едой, как мои, и ещё в них была молодость, её очарование, в них путался ветер, сопровождавший нас. Солнечный диск казался огромным, я не оборачивалась к нему, пока мы ехали, но таким он мне запомнился в тот вечер.
Зачем мы ехали обратно? Я не хотела отпускать от себя Пьетро. Теперь любое расставание с ним бессмысленно, думала я. У кипарисовой аллеи я похлопала его по плечу, он остановил, заглушил мопед, я потянула за собой. Мы почти подкрались к хозяйскому дому, стараясь не наделать шума, я огляделась и открыла дверь. Пьетро замер у порога, давая понять, что дальше ступать не осмеливался. Я коснулась ладонью его щеки. Даже в робости его чувствовался характер, решимость стоять на своём. Его вид выражал неспособность нарушить какой бы то ни было закон. И тогда я не сдержалась и прильнула к его губам своими.
Кажется, в этот момент Пьетро и растерял всю твёрдость привычных своих убеждений. Он побоялся прикоснуться ко мне, а может, не посмел этого сделать в хозяйском доме. Его руки поднялись и застыли в воздухе в мальчишеской неуверенности, и я воспользовалась этим, взяла его за края рубашки, расстёгнутой на груди, втянула за собой.
Что задержало этот поцелуй? Почему он случился лишь сейчас, если всегда был готов оказаться таким особенным? Целовал ли Пьетро кого-то до меня? Я ничего о нём не знала.
Я бы попыталась рассказать вам о вкусе того поцелуя, но позволю себе сохранить эту тайну лишь для своих воспоминаний…
И вот мы внутри, на втором этаже, в комнате, распознанной по знакомому блейзеру на спинке стула. В платяном шкафу висела некоторая одежда Нино, вся – безупречная, с лоском, но простая, что и требовалось. Выбор пал на тонкую рубашку и брюки, всё изо льна, всё светлое и невесомое, как мои безоблачные мысли. В довершение были конфискованы туфли – по виду ни разу не надёванные – из мягкой рыжеватой кожи. Я протянула одежду Пьетро. Он упорно не желал её надевать, возможно, я даже пугала и могла всё разрушить, но уже сама была не в силах совладать с исходящей от меня настойчивостью танка, прущего напролом. Вещи оставались в моих протянутых руках. В конце концов, Пьетро отдал себя в мою власть.
Я ждала в коридоре. Вы спросите, был ли в том смысл? Но мне требовалось доказать нам обоим, что из нас двоих взрослый – не только он, что и я тоже способна разделять искусство и работу, не заходя в личное пространство.
Прошло не больше минуты моего одиночества, дверь в комнату снова отворилась, и вышел Пьетро – услада, музыка для глаз, самое прекрасное, что могло попасться взору. Он был хмур, элегантен, молод, от него пахло летом, я обожала этот запах. У рубашки были стильные неаполитанские манжеты, однако Пьетро по привычке закатал рукава. Мне нравилась некоторая резкость в его манерах. Я запустила обе пятерни в его волосы и немного потянула за них, сделала вращательные движения, чтобы попытаться его расслабить. Он по-прежнему ко мне не притрагивался, и я поняла, что нужно скорее покинуть холодные стены этого дома.