Первоначально он намеревался попробовать закрепиться в Вене, но не нашел средств к существованию. Вскоре Елена и Эдуард получили разрешение отправиться в США, куда прилетели в феврале 1975 года. Там через год семейный корабль разбился о неустроенный быт, закончилась их совместная жизнь. Лимонов печатается в эмигрантской прессе, продолжает творить. В августе 1975 года редактор «Нового Русского Слова» Яков Моисеевич Цвибак (он же Андрей Седых и Моисей Бородатых как персонажи прозы писателя) зачисляет его корректором. Но знакомых новоиспеченный газетчик уверяет, что его приняли на ставку журналиста и лишь иногда он замещает корректора.
Первое в своей жизни и в Нью-Йорке интервью берет у перебежчика. В 1947 году в американский сектор Берлина с экскурсии в музее сбежал тридцатилетний майор Советской армии. Этот майор свободно владеет английским и французским, заочник академии. Просит политического убежища и мечтает бороться с коммунизмом. Его сначала отблагодарили двумя с половиной годами одиночки в подземелье, бункере и ежедневными допросами: подозревали как засланного. Потом дали работу по специальности, военного инженера. К пенсии предатель Родины заработал трехэтажный дом в очень хорошем районе и репутацию паталогического антисемита. Беседа с философом-человеконенавистником завершилась рассуждением последнего о том, что ожидал и что получил на Западе. Ожидал, что появятся крылья. Что полетит. Но не полетел. Упал. У персонажа рассказа о перебежчике Тихонове «Первое интервью» есть реальная фамилия (настоящая непонятна, как и многое в биографии этой личности). Это был Григорий Климов. Эдуард Лимонов однажды выразил непонимание шума вокруг книжек Климова: «После их чтения возникает желание проветрить комнату».
Лимонову в жизни пришлось повидаться с великим множеством современников, славе которых не стоит завидовать. Еще в Москве на приеме в посольстве Венесуэлы один латиноамериканский студент озадачил своей пафосностью и безапелляционностью. Много лет позже он узнал постаревшего студента в кадрах новостей. Это был «террорист века» Карлос, Ильич Рамирес Сантос.
Бахчанян считает, что до Нью-Йорка, пока изгнанник не прочитал воспоминания Троцкого, он не интересовался политикой. Думаю, это спорное мнение, точнее сказать, в Москве писатель не участвовал в политических акциях (очень жаль, что с Бахчаняном уже не поспоришь). Достаточно сказать, что в 1968 году писатель читал «Мои показания» Анатолия Марченко, «Хронику текущих событий» и спорил о прочитанном с Владимиром Гершуни. Этого вполне хватало для очень продолжительной посадки.
Нью-Йорк второй половины семидесятых для манхэттенского странника Эдуарда Лимонова превратился в лабораторию изучения капитализма. Что мы знали в СССР о нем кроме теории? Что можно расхищать соцсобственность, брать и давать взятки? Может, разве что фарцовщики и цеховики приближались к постижению его истоков. Как легендарный харьковский Сэм. Сэма забрали четверо неизвестных с шофером прямо из «Автомата», четыре дня голого, привязанного к стулу, пытали электричеством. Он так и не выдал налетчикам, что у него, студента Библиотечного института, есть хоть чуточка, кроме десятки в заначке. Хотя в подпольном харьковском мире жуликов и фарцовщиков его состояние оценивали цифрой за миллион вечнозеленых «бакинских рублей». Представим, если удастся, что это значило по ценовой шкале начала шестидесятых.
В Нью-Йорке, в городе своей второй юности, писатель побывал на дне и приобщился к вершинам состоятельности. Отели «Лэйтем», 29-я улица. «Винслоу», где, сидя на кровати за уродливым столиком, он создает первый свой роман «Это я, Эдичка».
– Я думаю, в новых условиях я оказался сразу под многими стрессами, под ударами шока соприкосновения с новой действительностью, личными какими-то неприятностями, хотя они, может быть, для другого человека ничего бы не значили. Совокупность всех этих причин побудила меня перейти к прозе. В то же время уже можно найти в моих вещах начала 70-х годов элементы перехода к прозе, в той же поэме под названием «Русское» – не в книге, а в поэме, входящей в этот сборник. Она написана совершенно прозовыми кусками. Позднее я написал поэму «Мы – национальный герой». Она тоже написана кусками прозы. То есть это был, очевидно, уже начавшийся процесс, который под действием новых обстоятельств, новой действительности убыстрился. Надо было вместить новый опыт, а старый жанр отказывался вмещать новое. Поэтому я отбросил старый жанр и стал писать по-новому, – объяснял в интервью 1988 года.