Я думаю, что его осудят. Я уж вслух стараюсь ни с кем об этом не говорить, но думаю все время. Я с ума схожу. Если бы его хотели выпустить, его бы выпустили. Он попросил недавно лампу настольную – ему не дали. Мы с отцом постоянно ему пишем, вот и с днем рождения в письме уже поздравили. Все ведь так медленно доходит… Он тоже пишет нам. Всегда писал: из Москвы, из-за границы… Из тюрьмы пишет. И я не могу сказать, что ему нравилась такая жизнь. Он просто решил идти до конца.
– А в письмах из-за границы он тоже не жаловался?
– Вообще он берег нас, но писал честно. Когда мог – присылал из-за границы, передавал со знакомыми кофе и колбасу. Когда не мог… В одном письме так и было сказано: завтра мне есть нечего. Но он не жалел об отъезде. Ему хотелось все попробовать. Я же сама знаю – он действительно мне сын, а вроде как и не сын, он же совершенно не отсюда. И за границей ему тесно, и в Москве тесно, он хочет чего-то такого… чего совсем не бывает! Поэтому его так и любят молодые. И никогда он их не послал бы на беззаконное дело, он же понимает, что отвечает за них…»
Друг писателя Бондаренко размышлял в 2003 году:
– Художник Михаил Шемякин когда-то писал о Лимонове: «Он очень талантлив. Внутри очень одинок. Он проник в гущу интереснейших событий. Не завидую никому, кто попадет в поле его зрения: тот будет выведен в его романе со всей подноготной…» Мне кажется, в последней книге «В плену у мертвецов» прежде всего в поле зрения писателя попал сам Эдуард Лимонов. Он-то и выведен со всей своей подноготной. Сила писателя Эдуарда Лимонова в его предельной искренности и обнаженности. Это не постмодернизм Владимира Сорокина или Виктора Ерофеева, где имитируются и чувства и эмоции, имитируется сама жизнь. У Лимонова сквозь изощренную стилистику приемов всегда вылезает его трагическая личность.
Он трагичен изначально. Трагична даже его любовная лирика. Трагична его личная судьба. Трагичны его отношения с близкими. Может быть, трагичное мироощущение и привело его в политику? Когда его родине стало так же плохо, как и самому писателю, он встал на защиту ее. И это не было игрой или позерством. Он наконец-то почувствовал себя близким и нужным родине. Та высокая степень лимоновского эмоционального неблагополучия, о которой писал Иосиф Бродский, совпала с высокой степенью всенародного эмоционального неблагополучия, и даже государственного неблагополучия; на такой единой волне протеста Лимонов и превратился из крайнего индивидуалиста в крайнего государственника. Когда-то нечто подобное произошло с Владимиром Маяковским. По многим параметрам художником, чрезвычайно близким Эдуарду Лимонову…
Его личная трагедия сотворила из Лимонова героя. Героя-одиночку, героя из «Дневника неудачника», героя, бросающего вызов миру и готового умереть во имя этого вызова. Трагедия страны сотворила из Лимонова героя национального. Сколько бы он ни писал в ранних стихах «Мы – национальный герой», не будь трагедии страны, не слились бы энергии протеста личности и протеста нации, Лимонов так бы и остался в истории литературы ярким героем экзистенциального плана, эмоциональным трагиком своей собственной неблагополучной судьбы. Его трагическое «я» стало общерусским «мы» в годы крушения державы. Я не верю в лимоновский цинизм и игру не только потому, что видел не раз его в полном смысле слова героическое поведение, но и потому, что как критик вижу обнаженность его литературных текстов. Это скорее антиигра. Поэтому его никак не могли приручить и победить следователи…»
Многие ли из наших политиков и писателей способны идти в «Лефортово» и «Бутырки»? Готовы ли и другие стать при жизни полубронзовыми, но мучениками?
Из украинских писателей к узнику писал письма, присылал свои рукописи Павел Вольвач. На шестидесятилетие направил поздравительную телеграмму: «Так и нужно встречать юбилеи, не кунять в президиуме».
«Но тюремные нары за право быть художником – не шутка, как бы ни выглядело это стильно с точки зрения писательской биографии. Как и то, что полуторагодичная изоляция Лимонова за решеткой – только повод для наших светских разговоров, а не публичного возмущения. Хотя бы для самоуважения мы должны были бы заявить всем российским спецслужбам протест против террора нашего земляка и коллеги. Я бы подписал его первым», – в феврале 2003 года украинские литераторы наконец проснулись, раздался голос из родного Харькова, чуткий голос Сергея Жадана. Только уточню, двадцать два месяца за решеткой – не полтора года. И даже не двадцать два месяца человеческой жизни. В марте 2003 года в газете «Киевские ведомости» в защиту узника совести выступил Олесь Бузина.