– Вот вы, как человек, как лидер, вы не хотите это называть партией, ну, хорошо, организация, вы в своих рядах имеете молодых людей, которые в принципе, потому что они идут за вами, могут тоже оказаться в тюрьме. Вы, как человек, который уже отсидел в тюрьме, вы испытываете какое-то чувство ответственности за этих людей?
– Я считаю, что люди все сознательные, сами понимают, что им нужно. И отношение к человеку, даже если это молодой человек, как к какому-то несмышленому существу, на мой взгляд, обижает людей. Как это можно говорить, предположить, что кто-то кого-то может на что-то толкнуть, это глупо. Люди все, особенно в политике, созревают рано. Сейчас особенно рано. И как мы видим из истории, скажем, там Дзержинский стал работать в партии, когда ему было 17 лет, Свердлов – 16. Ну, это наша русская история. Все подростки, на мой взгляд, часто умнее и светлее взрослых людей. Потому что взрослые люди потом заплывают жиром. Они не так остро воспринимают действительность. Их там смягчает жена, есть такие строки поэта Багрицкого «от белого хлеба и верной жены мы бледной немощью заражены». Вот это как бы семья, она человека смягчает, связывает по рукам и ногам.
Писатель задевает…
И поэтессу Елену Фанайлову задевают книги Эдуарда Лимонова:
«Сегодня наблюдается тяжелейший кризис смыслов в русской не только поэзии, а тотально, во всей русской идеологии, в поле смыслообразования, не говорю уж о философии, которой у русских просто нет. Поэзия – один из важнейших инструментов смыслообразования, антропологический инструмент. Страна Россия переживает чудовищный антропологический и онтологический кризис. Поэзия обязана не только это вяло констатировать, но и найти способ довести до сознания безмозглых современников, что дела обстоят более чем неважно. Современники, затраханные социальными катаклизмами-катастрофами и собственными иррациональными страхами, не хотят слышать ничего дурного, а хотят успокоительного, и я их понимаю, но не оправдываю. Тот, кто заставит их слушать, окажется на пиру в Валгалле. Что-то я такого певца не наблюдаю окрест. Это не кризис. Это пиздец.
А наиболее интересен мне жест Сергея Круглова, блестящего, невероятного поэта, жителя Минусинска, в возрасте тридцати, что ли, лет ушедшего в монастырь. Очень изящно…
В последние годы я не нашла никаких ценных приобретений. В старые, то есть девяностые, годы это были Левкин и Гольдштейн, которых я обожала прямо-таки до слез. Сейчас я читаю Лимонова, Пелевина и Сорокина».
И писателя и критика Яна Шенкмана задевает последняя книга стихов «Мальчик, беги!»:
«Сорок лет назад, в эпоху смогистов и лианозовцев, стихи Лимонова казались тонкой стилизацией под примитив, под любительщину. Своего рода постмодернистской игрой, хотя тогда еще не все знали слово «постмодернизм». Сегодня стало окончательно ясно, что Лимонов не шутит и не играет. Он действительно такой, каким описывает себя в стихах и романах…
Очень сложно писать рецензию на книгу оппозиционера, даже если он выпустил сборник стихов, а не сборник прокламаций. Обругаешь – сочтут пособником «кровавого режима». Похвалишь – проявишь солидарность с тем, с чем проявлять солидарность совсем не хочется. Короче, надо быть осторожным. Тем более что стихи Лимонова, если вдуматься, мало отличаются от его прозы и интервью. Если он когда-то и играл в эдакого романтического героя, мачо, оголтелого пещерного человека, то теперь маска приросла к лицу намертво, лирический герой и автор стали неразделимы.
Умный и злой питерский критик Виктор Топоров уже успел назвать стихи Лимонова «стихами капитана Лебядкина». А ведь кто такой Лебядкин? Это человек, который сочиняет желудком, а не душой. Ну и другими органами, естественно. «О, девка ушлая! / Вы мне моргали / Во всероссийском выставочном зале», – пишет Лимонов. Если бы такое написал Пригов, я бы понял. Ведь устами Пригова говорил его персонаж, дебильный обыватель с потными маленькими мозгами. Пригов изобрел Милицанера. Достоевский – капитана Лебядкина. Но Лимонов – только Лимонова.