Другое дело, с какой стати они вообще поехали на автомобиле? Надо сказать прямо: здесь любимый народом дуэт оказался не на высоте. Причём весомых оправданий найти не получится при всём желании. Предстояла же сложнейшая игра — так зачем начинать праздновать до, собственно, праздника? И выехать, конечно, пораньше никто не мешал.
Тем мощнее звучит неприглядная правда в рассказе В. К. Иванова. Это к тому, что в феврале 1958 года мы столкнёмся с ложью.
Посмотрим теперь, как развивались события. Действительно, В. П. Антипенок (это он бледный на перроне стоял) с отставшими футболистами на машине догнал поезд, который, по высокому повелению (замминистра или самого министра путей сообщения), вне расписания остановили в Можайске. К сожалению, и здесь придётся столкнуться с искажением реальных событий. Л. Б. Горянов рассказал (и, больше того, приписал рассказанное авторству Л. И. Яшина) эффектную историю о том, как измученный Г. Д. Качалин отказался разговаривать со «штрафниками» и отправил для воспитательной беседы трёх самых уважаемых мастеров: Нетто, Симоняна и Яшина. И Никита Павлович будто бы им, молодым, и сказал, чтобы они, «если мужчины, а не пацаны», доказали это в игре. И смыли, значит, позор. Звучит настолько красиво и правдоподобно, что поверила в это масса народу. Только не было ничего подобного. Симонян в Лейпциг не ездил из-за травмы. Поэтому зажигательную речь в купе произнести не мог.
А что же было? Стенограммы, сами понимаете, нет. Оттого и собрание в поезде трудно устроить: как записывать, трясёт ведь. Можно утверждать одно: до провинившихся довели, что «разбор полётов» пройдёт по возвращении домой и общая оценка будет напрямую зависеть от результата.
И тут — внимание! — реакция Стрельцова, поразившая его многолетнего партнёра Иванова: «Услышав этот разговор, Стрельцов вздохнул и сказал:
— Да, просто выиграть мало. Надо забить гол.
Я думал о том же, но вслух сказать не решился: как его забьёшь, этот гол?» («Центральный круг»).
Видите, в чём правда-то? Не было никакого «суда старейшин», Стрельцов сам себя обязал забить (потому что в пожеланиях руководства говорилось о хорошей игре и, естественно, общей победе, а не о личном голе Эдуарда). То есть грех свой он ощущает много сильнее тех, кто его обвиняет и будет обвинять. И оттого судит, наказывает себя лично. Как же часто советских профессионалов отличал от советских же функционеров масштаб личности! В сущности, нездоровый на тот момент Стрельцов берёт на себя «повышенные обязательства», не заручаясь ничьей поддержкой. Причём при победе не придётся рапортовать «лично кому-то»: в лучшем случае согласиться с тем, что «инцидент исчерпан», а к нему конкретно претензий нет.
Забить «на заказ» представлялось делом невероятно трудным. О проблемах с атакой уже говорилось, добавлю только: на левом краю вместо Анатолия Ильина вышел Юрий Ковалёв. Это, безусловно, хороший футболист, но полузащитник, а не форвард, и тренерский штаб выставил его на игру — первую и последнюю в майке сборной — во многом от безысходности.
При этом поляки, понятно, были заряжены на игру ничуть не меньше, чем месяц назад. В таких схватках грань между боевитостью, жёсткостью и жестокостью, грубостью на какой-то момент исчезает. Что говорить: всем хочется на чемпионат мира. Поэтому повреждение Стрельцова в самом дебюте игры стоит рассматривать с разных ракурсов. Г. Д. Качалин, допустим, вообще не увидел нарушения правил со стороны хозяев. В. Н. Пахомов, также бывший зрителем той игры, но не занимавший никогда в жизни места старшего тренера сборной, не столь однозначен: «Поляки, увидев, что в нападении сборной СССР не хватает четырёх основных игроков, главной ударной силой посчитали Стрельцова и сразу стали опекать его, причём настолько плотно, что он уже на 5-й минуте получил серьёзную травму. Замены тогда не разрешались». А. Т. Вартанян в «Летописи...» ещё определённее: «На первых минутах случилось то, чего опасались. В столкновении с защитником (случайном или умышленном) усугубил травму Стрельцов, а вскоре и Татушин. Минут через десять Стрельцов, над которым колдовали эскулапы, заметно хромая, вернулся. С трудом передвигаясь, он лишь обозначал участие в игре».