«Когда жизнь сразу резко изменилась, столько свалилось на меня нового и неожиданного, — вспоминал Эдуард Анатольевич в книге «Вижу поле...», — могла ли голова не закружиться от одной лишь смены впечатлений.
В такой ситуации остановись, подумай, оглянись.
Но откуда же такая возможность?
Всё развивалось быстро, всё вокруг меня менялось, но сам я, как мне казалось, не менялся. В худшую, я имею в виду, сторону. По-моему, я оставался прежним. Но когда смотрят на тебя со всех сторон, от одной неловкости, непривычности отношения к тебе можешь чего-то и не понять, в упор не рассмотреть.
Слишком уж во многом надо было разобраться — и разобраться немедля».
Разбираться, как мы сейчас понимаем, было крайне тяжело. Слишком сказочным получился взлёт. А сознание не менялось (и не могло измениться) с той же скоростью. Парень попал, по сути, в зону большой политики, так как профессиональный спорт, футбол в первую очередь — государственное дело. Поэтому каждый стрельцовский гол — тоже государственного значения. Это понятно и без Н. С. Хрущёва, далёкого от лучшей игры с мячом. Оттого кому-то искренне хотелось, чтобы нападающий сборной и вёл себя как дипломат, коли до солидной политики дошло. Кто-то, как Е. А. Фурцева, уже обижен одним присутствием Стрельцова на Олимпе. Кто-то, вроде Васко из Ленинграда, ненавидел Эдуарда «по определению» и по В. С. Высоцкому: «...у них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает».
Так что парадокс получается. Несмотря на непридуманную народную любовь, Стрельцов двигался «по тонкому льду». Потому что осмыслить размеры, рамки приобретённой свободы он попросту не мог. Зато окружающие товарищи внимательно следили за каждым шагом великого футболиста. Хотя, с другой стороны, тех граждан Страны Советов и помнят-то до сих пор чаще всего в связи со Стрельцовым.
...Но пора уже и в камеру Бутырской тюрьмы возвращаться. Все и сегодня понимают, что статья, под которую подвели Эдуарда, — особая. И то, что с насильниками делают на зоне, тоже известно. Футболист оказался в тяжелейшем положении.
Дальнейшее кто-то вправе, видимо, отнести к жанру, который у «блатных» называется «роман» — с ударением на первом слоге. Указанные конструкции обещают неизбежно счастливый финал в невозможных обстоятельствах, созданных, естественно, по вине тех, кто властвует и охраняет.
Однако ведь действительно, верит кто или нет, — ничего страшного в Бутырке с Эдуардом не произошло. По дошедшей до нас версии — потому, что его узнал авторитетнейший в тамошнем мире вор в законе Николай Загорский. Бог знает, кстати, отчего один он, — ну, будем считать, что остальные обитатели камеры № 127 обладали суженным кругозором ввиду невозможности постоянно посещать матчи чемпионата Советского Союза. И вот, переговорив на всякий случай с форвардом и выяснив, что тот ни в чём по сути не виноват, авторитет высек вердикт: «Стрелец — правильный мужик». Затем в форме так называемой «малявы» (это такое письмо, которое и до сих пор доходит до адресата надёжнее, нежели послание по Интернету) разослал важнейшее, без преувеличения, сообщение всем будущим сокамерникам Эдуарда Анатольевича. Так что во время следствия Стрельцов чувствовал себя сносно. Из чего следует: Николай Загорский — пусть кому это и не по нраву — по-настоящему помог олимпийскому чемпиону. За что вора в законе надо поблагодарить, потому как официальные лица, «закрыв» нападающего сборной и при этом «открыв» зэкам статью, по которой он проходил, подводили молодого человека, справившего в тюрьме двадцать первый день рождения, к мучительной гибели.