Мой сосед тянется к своему свертку, достает сие нечто. Потянул, глотнул, оттянул обратно и снова аккуратно поставил в карман впереди. Я невольно смотрю углом глаза. Так, сверточек. Не привлекающий особого внимания.
Я, все поняв, спрашиваю, что там. Да, без обиняков.
А-а, текила. Хочешь?
Почему бы нет. Было бы странно, не спроси он теперь это или ответь я как-нибудь иначе. Прикладываюсь к потайной поллитре, спрятанной в продолговатом свертке-картонке.
Текила. А еще — энчилада. Ихнее блюдо. В свое время с девушкой попробовал его в Москве. И узнал, из чего, оказывается, загадочная энчи сделана — из куриных крылышек, препарированных и обработанных особым образом. В книгах читал, что энчилада для непривычного человека кажется огнем в твердом виде. Потому морально готовился, однако то, что мы съели в том ресторане, ничуть не обожгло рот. Катя высказала версию: вероятно, это была энчилада, «адаптированная» для русских, — ее не делают столь острой, как положено для истинно мексиканской...
Два часа, полет нормальный. Гриндерсы давно в верхнем отсеке, а мы облегченно вложили ноги в шлепанцы. Как дома. Уже можно отстегнуть ремни, и синий пацан в фуражке деловито гуляет по длинной дороге прохода.
Мы оба отпили уже несколько глотков текилы. И наблюдаем нечто: как миновала давно вроде бы ночь и летели сквозь день, когда вдруг — снова вернулись в темноту. Вторглись в нее — медленно и неумолимо, будто в затмение. Мы нагнали улетающую ночь, и она накрыла нас. И мы уснули.
Три часа, полет нормальный. Я просыпаюсь. Мне нужно пойти прогуляться, но мой со-беседник и -бутыльник все еще спит, а рост и комплекция его почти под стать грешному азу — то бишь сдвинуть его практически невозможно, а кресло его тушей (равно как и моей) занято «с гаком». Я настойчиво трясу его за плечо, поскольку на брудершафт считай уже пили. Он пробуждается наполовину и, махнув рукой, дает мне добро спокойно лезть через его ноги. Я спокойно перелезаю и прогуливаюсь куда надо. Потом аналогичным образом возвращаюсь и перебираюсь обратно.
Мы рассекаем ночь — вторую за сегодня. Вокруг народ раскрыл, у кого есть, планшеты и ноутбуки. Смотрят кино, играют в игры, что-то пишут. Мой окончательно очнувшийся попутчик спрашивает, захватил ли я планшет али ноутбук. Я честно отвечаю, что нет, поскольку во многом консерватор и так и не обзавелся сим самым планшетом, а взял традиционные и вечные бумажные книги. Открываю одну из них. Попутчик, конечно, интересуется, что за книга и кто автор. Автор — известный современный писатель и не менее скандально известный юрист.
Попутчик сообщает, что, оказывается, его, юриста и писателя, сын учился в одной школе с его дочкой. И заводит разговор об одном недавнем законе и об отношении в связи с ним нашего автора к одному аспекту вопроса усыновления детей. Мы сходимся на том, что какие бы ни были взгляды у человека, но пишет сей автор неплохо. Во всяком случае, в дороге читать можно.
Четыре часа, полет нормальный. Я читаю. Пригашен свет в салоне. А потом издалека к нам, из перспективы, неторопливо приближается блестящая тележка с обедами. Или как правильно назвать предстоящую трапезу?.. Мы вышли из привычного цикла времени, и завтрак, обед и ужин стали относительными понятиями. Который час? Это условный вопрос, он реально потерял смысл, когда мы летим вслед за временем, постепенно обгоняя его, покинув ночь, день, затем войдя уже в другую ночь на другой широте и в ином часовом поясе. Теплая точка нашего самолета движется в темной стратосфере, и внутри нее на время — нет времени. Есть то самое славное опрощение — мы едим, когда хочется, спим, когда хочется, и все остальное. Закуска славная — мясо, салаты, напились апельсинового соку. Пять часов, полет нормальный.
И я снова размышляю о Мексике. Как, действительно, странно мало известно обывателю о на самом деле огромной стране с огромной оживленной столицей... Древние зиккураты где-то посреди нее, навроде подобных пирамид на другом континенте. Ослепительно белые католические церкви. Кактусы — что твои подсолнухи у нас, в родной России. И — статуя Христа в самом центре страны. Похожие возвышаются в Гаване и Бразилии. Но бразильский Христос — самый знаменитый, он запечатлен на сотнях снимков в самых разных ракурсах: и днем среди снежных гор, и ночью, среди огней, под звездной пустыней. По его протянутым в стороны добрым рукам колобродят человеческие фигурки, яко муравьи. Лицо мягко светит. И такое же лицо, наверное, у мексиканского Христа. Да только почти не находится его фотографий. Почему никто не сфотографировал его? Не принято? Местная сакральная тайна? Обязательно узнаю об этом, когда поеду к той статуе, свершу к ней паломничество. А еще непременно отправлюсь в мегаполис Мехико и посещу там музей ацтекской истории. И — обязательно закажу в ресторане уже настоящую энчиладу и узнаю, какая она на вкус — такая же, какую трескали мы тогда, или в самом деле другая.