На третий день зубрежки я почувствовала, что достаточно объевреилась теоретически, и возобновила переписку с женихом. Заодно решила закрепить материал в руках и освоить еврейскую кухню на практике. Что-что, а готовить я умела и любила, поэтому скачанные из интернета рецепты пошли на ура. В конце концов мы вызубрили уйму подробностей той или иной степени интимности, собрали документы, перешли на «ты» и перебрались из почты в «аську».
— Ну, что, Сеня, ни пуха ни пера? — настукала я перед выходом в посольство.
— К черту. Я тут подумал...
— Что ты подумал? — подбодрила я.
— Маша, нам ведь придется изображать взаимное влечение. Перед мамой.
— И в чем скорбь момента?
— Но ведь ты женщина! Я могу и не суметь.
— Не кисни, Сеня. Во-первых, я маленькая женщина. Хрупкая, как цветок. Ну, или как пацан. Во-вторых, джинсы надену.
Американское посольство я узнала сразу — перед желтым домом на Новинском бульваре стояла здоровенная очередь. Страждущим полагалось сдать паспорта суровому «минцанеру», забрать через несколько минут из его же рук и только после — протиснуться во дворик. Еще один суровый гражданин спрашивал в дверях насчет оружия и содержимого сумочек, третий — уже добродушный — принимал в камеру хранения все металлическое и электронное: мобильники, флэшки, часы, маникюрные ножницы. Да, основательно тут у них. «Раскусят, ей-богу, раскусят», — тоскливо подумала я, проходя в следующий зал через металлоискатель.
В одном окошечке мне выдали анкету, в другом улыбчивая девушка средних лет с акцентом предложила отсканировать отпечатки пальцев. Наконец дошло до собеседования. Посольский работник добродушно ощерился, спросил все формальное и посмотрел эдак внимательно, на рентгеновский манер. А мне стало вдруг смешно. Глядя на серьезного господина с залысинами, я изо всех сил пыталась не расхохотаться. Тот, понаблюдав за мной с минуту, клацнул по лежащей перед ним клавиатуре и произнес:
— Ваша виза одобрена. Всего хорошего, мисс Климова.
Выйдя из посольства, я попыталась закурить и обнаружила, что руки дрожат. День стоял майский до невозможности: теплый, деликатно ветреный, в меру солнечный. Все было подернуто особенной весенней дымкой — краски чистые, но не яркие, и воздух полупрозрачный, как тонкая слюда. Я шагала по прекрасной, как никогда, Москве и потихоньку осознавала: скоро уеду. Возможно, навсегда. Больше не будет зеленоватой Яузы с липкими уточками. Больше не будет старомосковских особняков и нахальных стеклобетонных новостроек. Больше не будет горбатых переулков и широких беспорядочных проспектов. А что там, впереди?..
Мы договорились, что Сеня встретит меня в «Джиэфкей». Я умудрилась проспать весь перелет и вышла из самолета помятая, как та пионервожатая.
Сеня ждал в зале прилета, с табличкой для надежности. Он оказался не таким, как на фотографии. Со своими печальными глазами в черных ресницах Семен выглядел трогательным, как олененок. Таких и называют «ласточка-мальчик»: парнишку хочется если не усыновить, то назначить в младшие братья.
— Маша?
— Она самая. Привет... — отчего-то я смутилась.
— Привет... — Сеня замешкался, будто решал какой-то важный для себя вопрос.
— Берем чемодан и едем?
По дороге я пыталась разглядеть Америку из окна Сениной «Хонды» и не увидела почти ничего. Рекламные щиты на английском, пальмы и не по-нашенски гладкое шоссе. Затем шоссе кончилось, и Сеня объявил: «Бруклин».
Бруклин оказался смесью одно — и двухэтажных полукукольных домиков с кирпичными многоэтажками. У одной из них Сеня припарковал «Хонду», посмотрел на меня и спросил:
— Страшно?
— Страшновато, — уточнила я.
— И мне, — признался Сеня. — Даже поджилки трясутся. Ладно, пойдем, нам на шестой этаж.
Дверь открыла невысокая полная дама в очках и с черными кудрями.
— Мама, познакомься. Это Маша, моя невеста, — представил меня Сеня.
— Ах, да я знаю же, что это Маша, неужели ты притащишь с собой еще кого-нибудь? — мама всплеснула руками.
— Маша, это моя мама, Розалия Наумовна.
— Очень приятно.
— Проходи, проходи, деточка. Устала небось с дороги. И проголодалась, конечно. Ничего, я уже и на стол накрыла.
Розалия Наумовна ворковала не переставая, а я даже затылком ощущала внимательный, одновременно и оценивающий, и тревожный взгляд.
После ужина мы смотрели детские фотографии Сени — два толстых альбома. На язык так и просилось: «Андель, чистый андель». Незаметно натикало девять.