Когда выпал первый снег, она проснулась рано, посмотрев в окно, погрустнела. Она любила зиму, метель, морозы, но в этот раз ей стало как-то печально. Хотелось скорее увидеть папочку, казалось, что он замерзает без нее.
Он замерзал. Замерзал, потому что долго не видел ее. А когда она пришла, сразу же оттаял, разгорелся, распылался. Его бросило к ней навстречу, и он, опаленный собственным пламенем, так боялся обжечь ее.
Обжигаясь об его воспылавшую от недолгой разлуки любовь, она ехала с ним в машине домой по дороге, слегка припорошенной белыми хлопьями. Она и сама горела как факел, испепеляя его, уже почти сгоревшего от собственной страсти.
Их огненные сердца вдруг потянулись друг к другу с непреодолимой силой, переплетаясь языками пламени, и они обоюдно уверенно взявшись за руки, перепрыгнули в один миг через витой заборчик морали, оградку нравственности, маленькие бордюрчики запретов и оказались наконец сплетенными в единое целое, с большим удовольствием воплощая свои давние надоевшие до смерти мечты.
Пока наступала ночь, их любовный костер медленно догорал, оставляя прах несбывшегося счастья.
Она наконец осознала, что все это было только игрой, что она обозналась тогда, около той пропасти, спутав папочкин силуэт с образом мужчины, который лежал сейчас с ней рядом, и долго не могла разглядеть, что это только дешевый муляж ее отца. Ей было больно, горько, снова одиноко, обидно оттого, что судьба как будто подкинула ей красивую коробку с конфетами, которую она раскрыла и, обнаружив в ней лишь мятые, оборванные фантики, испытала глубокое разочарование.
Разочарование — все, что он увидел сегодня в ее любимых глазах. И считал себя виноватым в этом. Он сам разрешил ей сломать запретную грань, своими руками измял, истрепал, запачкал грязной похотью такое хрупкое чувство.
У его ног она оставила лишь брошенные красочные обертки от их сладкого, ванильного романа.
А наутро снег растаял...
РАЗЛЮБОВЬ
Мне кажется, что я тебя разлюбила. Так внезапно, неожиданно для самой себя... Это ощущение проявилось постепенно, как отпечаток ладони, которую на несколько секунд прикладываешь к оконному стеклу, покрытому морозными узорами. Оно выползло из самой глубины моей души или даже скорей из самого центра организма и стало медленно наполнять все клеточки, вены, мышцы, протекая до самых кончиков пальцев. Равнодушие к твоей персоне напомнило прозрачную жидкость, выдавливающую из меня цветное, красочное, заменяющую все собой. Будто теперь вместо бордовой горячей крови в моих венах текла эта самая бесцветная вода. И вроде бы хорошо, спокойно, больше не болит, не щемит, не интересует.... Но страшно почему-то от этого «разлюбила». Что теперь? Больше ни к чему эти томные взгляды, искорки в глазах, и не нужно ждать твоего прихода, твоего внимания, ничего твоего не нужно? А о ком я буду думать перед сном? А утром? И совсем безразлично, как ты посмотришь на мою новую прическу? Я ведь продумывала ее именно для тебя! А если ты мне больше не интересен, то куда девать все, что было сделано специально, эксклюзивно «для тебя»? Я же не знала, что скоро разлюблю... Обидно, что не заметила той секунды, когда это случилось, а, значит, не будет и даты окончания нашей светлой любви. А что ты? Ты же еще не знаешь, что я тебя больше не люблю?!
Как теперь легко дышать: не спешишь, не волнуешься... А стихи? Как теперь мои стихи? Ведь ты же в них жил все последнее время один. Разлегся между моих строк, вальяжно, бессовестно и посапываешь. Ну, там ты, положим, останешься, оттуда тебя я уже не прогоню, а дальше... Те новые, еще не написанные мои стихи и рассказы... Как они будут сочиняться без тебя? Кто будет там хозяйничать? Неееет! Я не хочу без тебя...
Иду по весенней улице, зная, что скоро увижу тебя... и слабость, и холодно, вокруг воздух нелюбовью пропитался, деревья голые склонились, сочувственно так смотрят, качают ветками, и снег подтаявший шипит под шагами: раз-лю-би-ла, раз-лю-би-ла! Солнце свысока снисходительно глянуло в лицо мне и обратно за облако, мол, теперь ему и просыпаться рано не к спеху, нелюбящих греть ни к чему.