А внизу, подо мной — целая секунда Ада! Это чистит теперь навсегда нашу землю — выжигалка «Буратино», а ракетная система «Гармонь Сталина» рвет, растягивает пространство, решительно и открыто поет русскую духовную песнь о всепоглощающей любви к человекам и загадочной, всепостигающей нашей душе — наигрывая своими каскадными залпами попеременно «Славянский марш», «Сербскую фантазию», а то и «Петрушку» — и эта честная русская победная музыка освобождает неблагоразумную гневную плоть восставших ракшасов от лжи и греха, а все их «летающие колесницы» просто стекают с неба жидкой магмой к той середине мира, где все сходится! Шурави вернулись! Наш Император снова собирает Русскую империю и мы, его солдаты, верим в правду «окопного капитана», давно сказавшего, что «лучше гибели невесты не найти!». Ждешь ли Ты меня, девочка-недотрога?! Мне сверху видно все, ты так и знай! Но вот прозвучала козырная фраза: «Полковник Нюк укололся!», — и в небе появился африканский ракетоносец «Газурмах» и воздух тотчас загудел от криков — «Джеронимо»! Это пошел вниз десант янки. Америкосы наконец-то поняли, с кем делить мир пополам. А высоко-высоко в колоземице — парит боевой космический крейсер «Улликум», и после нас он накормит оставшихся, недобитых кракенов десертом из плодов дерева Заккум, что растет в ихнем адском саду! Ну, на этом круглю. До встречи, Твой киберкровник, вирус сербской мести — «Руски Хрт».
Он долго, прежде чем бросить в огонь, держал в руке этот серебристый листок. И думал, что зря тогда Отец остановил в Берлине победоносную русскую лаву.
Последнее письмо в его руках было сильно помятым. В графе от кого — наискосок было: Рящинский детский дом, от Саши Живцова. В графе — кому — написано лишь одно слово печатными буквами: ПАПЕ. Он напоролся на это слово, как на гвоздь, торчащий из доски, и спешно надорвав конверт, вынул и прочел исписанный детским почерком тетрадный листок. «Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня все хорошо. Знаешь, Пап, ко мне приезжала мама, все хорошо. У нас в приюте все живут по группам: мальчишки, девчонки и малыши. Там мы ходим в школу. Знаешь, Пап, мне тут скучно без тебя. А мама приезжала ко мне всего один раз. Знаешь, Пап, мне снилось три сна. В первом — мы: ты, мама и я — вместе делали пельмени. Во втором, как будто ты зарезал маму, и я тебе говорю: Пап, зачем ты зарезал маму, а ты говоришь, да пускай, и мы с тобой ушли, и все. А третий сон снился, будто тебя выпустили из тюрьмы, а потом к нам в приют приходят два милиционера, и я так спрашиваю, а что, моего папу выпустили, а они такие, говорят, да, только тише. Ну, вот и все мои сны. Знаешь, Пап, мне мама сказала, что ты от меня отказался. Я все равно тебя люблю, только вспоминай меня, и все будет хорошо. Только не переживай, Пап. Ты не расстраивайся, и все будет хорошо. Ну, давай, пока, пиши мне и не забывай про меня».
Он бросил письмо в жерло топки, и неожиданно состав резко дернуло; эшелон потянулся, расходясь, и тут в тамбурную дверь отчаянно, с криком, застучали.
Крик был надрывный, оглушающий:
— Парняга! Служивый! Пусти в теплоту! Зусман долбит! Обмороженный я!
За дверью кто-то скребся, бился об нее телом.
Он молча, сжимая в кармане стальной трехгранный ключ «выдру», подошел к двери тамбура и остановился.
За дверью кто-то загнанно дышал.
«На тебя наша последняя надежда, Пронозин, — услышал он голос товарища Гогонова, — вот, они, те, про кого я говорил, помнишь? Рвутся с изнанки... Держись стойко! Не дрожи!» — «Это я от холода, Федор Яклич», — вслух сказал он и прижался к стеклу, силясь рассмотреть враждебную темноту за дверью.
Тот, снаружи, услышал его голос.
— Старшой! Живой я! Впусти! У меня сопляк в детдоме. К нему бегу!
Эшелон набрал ход, и крик за дверью оборвался воем:
— А-аа! Бесявая нелюдь! Падаю! Ну, пусти же! А-аа!..
Смачно чавкнувший набрызг крови на стекло заставил его резко отшатнуться от двери, но наступившая затем тишина, лишенная чужого дыхания, укрепила его, и он, вытерев влажные руки о штаны, пошел туда, где, в удалении, выкипал чайник.
Привокзальный милиционер железнодорожной станции Канаевка Пензенской области — сержант Трухмаев пил горячий чай и смотрел в окно, залитое дождевой водой. За окном мелькали темно-зеленые вагоны притормаживавшей электрички, обычно здесь никогда не останавливавшейся, и почему-то надсадно-раздражающе выл ее гудок.