— Не переживай! Вот тебе деньги, беги за хлебом и возвращайся сюда. А я пока попробую починить велосипед.
Через полчаса девочка вернулась, села на исправленный велосипед и снова быстро понеслась по неровной дороге. Казалось, что она уже забыла о своем приключении. Еще немного и ее рыжая головка слилась с золотой листвой осени, а потом скрылась.
— Если бы это маленькое приключение стало самым горьким в ее жизни! — подумалось Николаеву.
Ольга Горячкина
ЛИКИ ЛЮБВИ
У любви разные лики.
Любить можно не только мужчину, женщину, ребенка...
Можно любить цветок, запах скошенной травы, каплю росы, на которой играет луч солнца, первую весеннюю зелень...
Надо только не упустить мгновенье.
До сих пор помню и люблю грустного клоуна-философа с его откровениями о смысле жизни, бесшумный полет спугнутой совы, ежика, смешно перелезающего через сухую ветку, мужество тоненькой березки, распрямившейся после бури, тихое биение родничка у кромки реки, ослепительные блики солнца сквозь густую листву и такие разные, трогательные улыбки детей в ответ на мою улыбку...
Любовь разлита вокруг нас во всем мире. Нужно только поймать мгновение.
Поймать и сохранить в своем сердце.
СИЛА ДОВЕРИЯ
Земля еще не остыла. Низкое солнце еще согревает неярким мягким теплом. Время от времени раздаются упругие стуки о землю. Это дуб сбрасывает отяжелевшие желуди. Я лежу на разломанной скамье лицом к небу.
Вот надо мной повисла стрекозка. Она то присядет, то взлетит, то присядет, то взлетит, словно примеривается, куда приземлиться, и наконец улетает. Но теперь надо мной кружат уже двое. Садятся на руку. То раскроют крылышки, то сложат. Они, как и я, ловят последние лучи осени, словно предчувствуя краткость этих мгновений. Нагревшись, улетают. И скоро возвращаются уже со стаей подружек. И этот удивительный хоровод, покружив надо мной, усаживается на грудь, прямо напротив сердца.
И, тронутая их безграничным доверием, я тихо и блаженно замираю.
ВСЕ ДЕЛО — В ПРЯЖКАХ
Дочка трактирщика приглянулась ему сразу. Ладненькая, крепенькая, как орешек. Ноги, руки сильные, привычные к работе. Глаз не прячет — смотрит спокойно и прямо в глаза. И эта простота, ясность и достоинство особенно привлекали его.
Отец стал замечать, что зачастил к ним в таверну этот высоченный. Да и как не заметить; то новая кофтенка, то юбчонка у дочки, а тут и в новых башмаках щеголять стала.
Он-то сам не против — дело молодое. Да больно странный этот парень с верфи. Ни на кого не похож. Денег не жалеет, не то что эти немцы-крохоборы. Да и свои-то не больно щедры — то дай по дружбе, то в долг. А этот платит исправно. Говорит — плотник. Да что-то не верится. Ножка маленькая, да и пряжки на туфлях... не простые.
Ну вот и состоялся у них с дочкой семейный разговор об парне-то этом. И выложил ей отец слухи. Разузнал у друга своего цирюльника, что знаком с егерем барона. Да что там говорить: что откушал барон, с кем говорил, у кого засиделся — все известно. А судачат, будто пожаловал к ним на верфи инкогнито не кто-нибудь, а сам царь русский! И сама посуди, какие пряжки на туфлях, как у барона! Шутка ли!
Ну тут уж и девку разобрало. Скажи, да скажи, кто ты, а соврешь — принимать не стану. Вранья не терплю! Мурыжила, мурыжила она его, так и пришлось признаться. Так, мол, и так — правду говорят, царь я русский. Улыбнулась она ему, и снова мир и лад у них. Вот так инкогнито его и раскрыли. А всему виной — пряжки.
ВСТРЕЧА
Уже в аэропорту за час до отлета мы услыхали о землетрясении в Армении. Группа заволновалась. И хотя ереванское турбюро гарантировало соблюдение всех пунктов контракта, лететь отказалась. Наша гид села на связь с другими городами, ища замены. Время останавливается. Начинаю вспоминать поездку туда более двадцати лет назад. Тогда храм в Гарни был еще в развалинах. Все перед глазами, как вчера. Нашей радости нет предела, мы в Гехарте. Мы шалеем от непостижимой красоты храма на горе, высеченного прямо в горе. Здесь небо так близко! И хочется остаться здесь навсегда, ну хотя бы еще на день. Пока рисуем — возле крутятся собаки и дети. Дети сопровождают нас повсюду. Мы угощаем их столичными сладостями. Они исчезают и приносят нам мясо, лаваш, пиво. Потом до нас долетают звуки флейты, потом пение... Языка мы не знаем и потому душа открывается напрямую. В душе неизмеримая тоска, в песне — многовековой трагизм невозвратимости потери, многократно усиленный горным эхом.