— Кто тебя побил? — неожиданно, даже для себя, спрашиваю у парня.
В ответ Решетников криво усмехается.
— Ты считаешь, что меня — такого несчастного — побили плохие дикие звери-мальчики, которые никогда не притворяются хорошими? А я — зверь, скрывающийся под маской добряка, спокойно всё стерпел и к тому же успел причинить им добро во время очередной порции пинков? А потом, при максимально удобном случае, моя добрая шкура слетает и я становлюсь чуть ли не дьяволом. Прекрасный портрет, ничего не скажешь, Маша. Знаешь только, что не сходится? Как такой злобный притворщик как я, полжизни любил тебя и даже не попытался силой требовать от тебя ответной любви? Не знаешь? А я знаю. Потому что он не волк в овечьей шкуре, как ты выразилась. Он влюблённый лох, которому с…ка-ревность беспрерывно изъедает душу и сердце. А ещё, он самый настоящий глупец, потому что всегда думал, что слова любви, которые он дарил своей любимой, доходят до адресата, а не осаждаются в френд зоне. А ещё, бл...ть, он думал, что между ним и девочкой нет секретов. Ты принимала мою любовь и заботу, Маша, а сама все время мечтала о брате. Любой зверь сожрал бы вас обоих, и не подавился. Я не сожрал. Покусал, о чём сильно жалею, но не сожрал.
Глава 37
Отвернувшись к окну, я молча перевариваю словесные обороты Решетникова. В который раз я не знаю, что ответить на Мишин монолог. В прошлой жизни, я бы точно посочувствовала бывшому другу, который озвучил подобные вещи мне… И меня прежнюю ещё больше бы поглотило чувство вины и растерянности. Но сегодня, в этот миг, я даже внутренне не пошла по такому пути. Более того, в голове заскреблись совершенно иные мысли.
Я не обладала способностями к молниеносным умозаключениям, но сейчас мне в голову пришли сразу несколько значимых мыслей. Я подумала, что не виновата в том, что «не так как нужно любила Мишу». А ещё я не виновата в том, что Миша, когда оказывал мне помощь, рассчитывал на что-то большее, чем дружеская благодарность и любовь. Я совсем неивиновата, что не оправдала его ожиданий и надежд. Но главное, я точно не виновата в том, что Решетников мне не верит. Да, я наделала много глупостей, но я была честна с ним. Значит я не виновата!
Я устала, меня подташнивает, голова гудит, я хочу покоя и я не виновата!
Возможно Миша считает, что я ему должна? Я бы с удовольствием с ним рассчиталась, но нечем. Я пустая везде — физически, душевно и материально.
— Маша! Маш, — хрипло говорит парень и касается ладонью моей спины, — поехали ко мне… На хер всё и всех. Я тебя люблю и готов.., вернее я очень скоро буду готов забыть всё. Я не могу без тебя… Меня словно воздуха лишили, а тело погрузилось в дикую ломку… по тебе. Поехали?
Я не отрываю взгляда от созерцания темноты за окном и не поворачиваю голову, потому что не хочу чтобы Миша видел тоненькие струйки слёз, которые покатились по щекам. Я очень хочу ответить отказом на его предложение, но внутри разрастается уверенность, что парень опять воспримет это как очередную «неблагодарность».
Как же всё сложно! А сложнее всего осознавать, что я продолжаю испытывать к бывшему другу привязанность и любовь. Я скучала по Мише, часто думала о нём, вспоминала наши встречи, но… Но в тоже время я, словно садистка, воскрешала в памяти его обидные слова и обвинения.
Предположим поеду я к нему, а дальше что? Он явно рассчитывает на нечто большее, чем ночёвка по разным спальным местам. А об... этом страшно вспомнить. Снова будет больно! Физически, потом душевно. В который раз отщипну ломоть от израненного куска сердца и нещадно потреплю душу.
Миша обхватывает мои плечи и разворачивает к себе.
— Почему плачешь? — сощурившись, спрашивает парень.
Я поднимаю глаза на лицо бывшего друга и честно отвечаю.
— Я ехать не хочу. Совсем. Если я откажусь, ты посчитаешь меня неблагодарной и снова начнешь стыдить и обвинять… Я не хочу. Я покоя хочу, Миша.
Решетников откидывает голову на спинку кресла и закрывает лицо ладонями.
Он долго молчит, а потом сипло выговаривает.
— Я тебя понял. Не буду больше навязываться… Куда ехать? Отвезу тебя.
— Нет. Я сама, — торопливо бормочу я.
Миша поворачивает голову в мою сторону и пытается словить мой взгляд.
— Понял… Поцеловать то хоть можно? На прощание.
— Нет, — ещё быстрее отвечаю я и хватаюсь за ручку, чтобы открыть дверь.
Руки дрожат настолько сильно, что я впервые в жизни не могу самостоятельно открыть автомобильную дверь.
Миша наклоняется, чтобы мне помочь, и даже приоткрывает дверь, но тут же снова её захлопывает. Сжав мои плечи, он вдавливает меня в кресло и тихо говорит.
— Тридцать секунд украду у тебя, любимая. В последний раз коснусь твоих губ, потерпи…
Горячие губы помечают мой рот поверхностным поцелуями и спускаются к подбородку. Серия коротких поцелуев обжигают вначале щёки и висок, а потом он медленно спускаются к губам. Я приоткрываю рот, чтобы попросить Мишу остановиться, но не успеваю сказать даже слово. Решетников набрасывается на мои губы словно сумасшедший. Металлический привкус постепенно распространяется по рту и я не сразу могу определить его происхождение. Горячие и твердые губы не дают мне опомниться: темп глубокого и настырного поцелуя всё усиливается и нарастает.
И вдруг всё резко прекращается. Миша возвращается на место и хрипло говорит.
— Извини. По другому я просто не смог.
— Дурной, — дрожащим голосом выдавливаю я и инстинктивно облизываю губы.
Выскочив из машины, я оглядываюсь и попытаюсь вспомнить в какой стороне находится остановка. Надо скорее определить эту чертову сторону, чтобы перестать плавиться под пронзительным взглядом Решетникова. В том, что он смотрит, я была уверена. Чувствовала его...
Ну где же эта остановка?!
Глава 38
Около месяца спустя
Яна
Я ещё не вошла в дом, а уже почувствовала, что что-то произошло. В последние два-три месяца это «что-то» обязательно было связано с Мишей. Жизнь младшего брата пошла по пиз…де и всё благодаря этой девчонке…
Как только я захлопнула дверь, в прихожую вбежала обычно спокойная домработница Снежана. Обычно, потому что сейчас на женщине не было лица: волосы взъерошены, лицо бледное, а губы некрасиво кривились.
— Приведи себя в порядок, — стараясь «держать лицо», выдавила я, — мать увидит и премиальных тебя лишит. Что там случилось?
Этот вопрос был основным, но я не хотела показывать свой истинный интерес кому бы то ни было, особенно обслуживающему персоналу. Я всегда должна быть сдержанной! Эмоции, чувства и в особенности любовь, привносят в жизнь много дер*ма, от которого потом очень тяжело отмыться.
Снежана поправила волосы, причем поправила мокрой тряпкой, которую сжимала в руках, и именно в этот момент я услышала мамин крик.
— Я тебя заклинаю, Миша! Пожалуйста!
Снежана вздрогнула, а я, стерев с лица истинные эмоции, пошла на голос хозяйки дома.
В последнее время я видела мать всякой. Холодная, высокомерная женщина, коей всегда была Людмила Леопольдовна, постепенно исчезала, а на ее месте появлялись другие воплощения.
Женщина-мать, которая любила младшего сына больше всех своих детей и мужа, но всегда это тщательно скрывала. Женщина-страдалица, которая по ночам рыдала в подушку, стараясь скрыть от домочадцев свои истинные переживания. Женщина-тревога, которая при каждом звонке в дверь или телефонном звонке, вздрагивала и напряжённо ждала плохих новостей. Похоже сегодня родилась ещё одна сущность — женщина-истеричка. Именно этим определением я могу объяснить, материнские крики, которые переодически доносились из гостиной.