Перед глазами — пелена, рваная, багровая. Я не видела лиц, только свет ламп, слишком яркий, слишком холодный. Руки и ноги — связаны. Кожаные ремни врезались в запястья и лодыжки, лишая движения, лишая воли.
Новая вспышка боли, ещё сильнее — как раскалённый гвоздь, вбитый в основание черепа. Я пыталась закричать, но горло будто обмотали колючей проволокой. С каждой попыткой вырвался только сдавленный хрип.
— Ты — порождение грязной связи. Это должно было быть сделано ещё тогда, когда ты только появилась на свет… — голос настоятельницы прошептал у самого уха, как яд, скользящий по коже.
Я не успела даже вдохнуть — вскрикнула, когда из моей спины что-то вырвали. Холодное, мокрое, словно рвали не плоть, а саму душу.
— Хватит! Пожалуйста! — всхлип вырвался сам. Мой голос был детским, хриплым, наполненным ужасом и мольбой.
— Господь даровал тебе жизнь, несмотря на грехи твоей матери. А мы… мы обязаны очистить тебя. — в её словах не было жалости. Только фанатичная решимость.
И боль вернулась. Острыми, беспощадными волнами. Я больше не могла двигаться. Даже попытки сопротивляться исчезли — осталась только кожа, рвущаяся под чужими руками, и пустота, в которую я медленно проваливалась.
19
Я вскочила, резко просыпаясь. Грудь сотрясалась от судорожного дыхания. Взгляд метался, ища реальность, ища спасение от кошмара, который всё ещё сжимал разум когтями. Я отшатнулась от мужчины, сидевшего рядом, и чуть не рухнула с широкой кровати, покрытой гладкими, холодно-блестящими изумрудными простынями.
Стоп.
Он… снова перенёс меня к себе?
Демон мгновенно подхватил, удержав, не давая упасть. Его рука крепко, но осторожно легла на мою талию. Я всё ещё задыхалась, дрожа от воспоминаний, от боли, застрявшей где-то глубоко в костях. Сон? Нет. Воспоминание. Прошлое, что гнило внутри.
Но… я не отшатнулась, когда он осторожно коснулся моей щеки. Подушечками пальцев. Медленно. Почти бережно. В его глазах не было ни издёвки, ни привычного огня. Только внимание. Интерес. И, как ни странно… беспокойство.
Я сглотнула, отвела взгляд.
— Ты... это опять сон? — хрипло выдавила я, едва справляясь с дрожью в голосе. Губы были пересохшими, тело всё ещё сотрясалось от фантомной боли.
— Нет. — Голос его был тихим, но твёрдым. — Контакта хватило, чтобы перенести тебя ко мне в реальности.
Я подняла глаза к окнам. За стеклом — ночной город, неоновые огни, отражающиеся в стеклянных фасадах. Мы и правда всё ещё в том же городе. Пентхаус. Мягкий свет. Ни цепей, ни кандалов. Только он — всё такой же демонически безупречный — и я, выжженная изнутри.
— Зачем? Всё же… доесть захотел? — хрипнула я, упрямо вскинув подбородок. Глупая защита, но единственная, что осталась.
Он вскипел. Быстро. Почти мгновенно.
— Забрал тебя из того грёбаного места, где тебя пытали. Успокойся уже. Я не собираюсь тебя убивать. Теперь скажи — кого мне сжечь за ту боль, которую ты только что пережила?
Я открыла рот… и тут же захлопнула его, как выброшенная на берег рыба, лишённая воздуха. В горле пересохло. Но тело предало меня — стон вырвался прежде, чем я успела сдержаться. Я резко завела руку за спину, прикасаясь к коже, которая горела, будто там и правда вновь разодрали плоть. Он нахмурился. Замер. Уловил движение.
— Это был… сон… — прошептала я, не узнавая своего голоса.
— Хороший, значит, сон, — рявкнул он, глаза сверкнули. Он резко встал, обошёл кровать и опустился рядом со мной. Его тепло, запах — всё рядом. Слишком близко. — Показывай.
— Нет, — выдохнула я, прижимая локти к телу, будто только так могла сдержать наплыв боли и стыда.
— Сладкая, — голос стал тёмным, холодным, — я играть сейчас не буду. — Он наклонился ближе, его рука потянулась к краю моего топа. — Либо сама, либо раздену я.
Уголки его губ дрогнули в жестокой, но едва заметной улыбке. Вздохнув, я всё же сдалась. Медленно перекинула длинные волосы вперёд, оголяя спину, и аккуратно, морщась от внутреннего напряжения, стянула топ, бросив его рядом. Впервые за столько лет я решилась показать… И не потому, что он приказал. А потому что — сама захотела. Потому что ему — почему-то — я не боялась довериться.
Замерла, не зная, чего ожидать. Руки сжались в кулаки, сердце билось так, будто могло выскочить наружу. Он молчал. А затем — коснулся.
Тёплые пальцы медленно, почти церемониально, скользнули вдоль самой длинной линии, будто он читал её, как древнюю рукопись. Кожа под его прикосновением вздрогнула, я еле слышно вдохнула, кусая губу, чтобы не застонать. Не от боли — от того, что мне было хорошо. Странно. Непривычно. Страшно. Приятно.