— Нет, малышка. Постараюсь быть рядом.
Нина улыбнулась и продолжила нанизывать бусины, теперь быстрее. Каждая бусина звенела тихо, будто напевала свою мелодию — спокойную, домашнюю, как детская песенка.
— Дэн сказал, что тоже хочет браслет. Но только не с розовыми, а то смеяться будут, — вдруг добавила она с лёгкой хмылинкой. — А ещё сказал, что не переживал. Но я видела, он ночью три раза вставал — к окну подходил.
— Сделаешь ему с зелёными. Скажем, как у настоящего охотника. Он у нас главный, правда?
Нина серьёзно кивнула, будто я только что заключила важный договор.
— А тебе я сделаю новый. Этот уже выцвел, — она взглянула на мой запястье. — Но тот не выбрасывай, ладно? Он первый.
Я кивнула. Не выброшу. Никогда. Половицы под ногами предательски скрипнули, и я, вскинув взгляд от горсти бусин, встретилась глазами с Волком. Он молча стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, будто был там уже давно — просто наблюдал.
Дети вздрогнули. Нина рефлекторно прижала ко мне руку, а Дэн медленно поднялся со стула, нахмурившись и сжав кулаки. Он был еще ребёнком, но в его взгляде уже жила ярость взрослого, готовность встать между нами.
— Всё хорошо. — Я мягко, почти шепотом сказала, прикасаясь к плечу Дэна. — Он свой.
Парень не сразу расслабился, но отпустил руки, и я соскользнула с подоконника.
— Не бойся. Я вернусь за браслетом, — прошептала Нине на ухо, целуя её в волосы. Она кивнула, но в глазах всё ещё блестело недоверие.
Я подняла глаза и слегка мотнула головой в сторону коридора. Жест был тихим, но твёрдым. Мужчина уловил сигнал, кивнул — и бесшумно удалился. Только полы пальто скользнули по воздуху, как тень. Когда я вышла в коридор, за спиной остались приглушённый детский шёпот и перестук бусин, аккуратно возвращённых в мешочек.
Он ждал в комнате, что когда-то была гостиной. Просторное, пыльное помещение, где осталась только сломанная лампа на стене и старое кресло у окна. Волк стоял, глядя наружу. Те же длинные, тяжёлые складки пальто, те же ладони, спрятанные в карманы, но его присутствие будто заполняло всё пространство.
— Как ты прошёл через защиту? — спросила я, приближаясь, но не спеша.
Он повернул голову, на губах — лёгкая, почти мальчишеская улыбка.
— Немного усилий понадобилось. Артефакт у тебя хороший, но ничего не сломал. Просто… добавил немного своей силы. Теперь он будет работать сильнее.
— Спасибо, — коротко кивнула я, встав рядом. Его спокойствие будто разрасталось вокруг, но внутри меня уже нарастала дрожь — совсем другого рода.
— Это твои дети?.. — Он прищурился, с интересом глядя на дверь, за которой они остались. — Это ж во сколько ты родила?
— В садике, ясно дело. — Повернула голову к нему, взгляд стал холоднее. — И не важно, родные они мне или нет. Они мои. И я никому их не отдам.
Волк вздохнул, лицо чуть помрачнело.
— Не думала, что в приюте им было бы… лучше?
Смех сорвался с губ — резкий, сухой, как плеть.
— Ха! Ты серьёзно? — Я резко развернулась к нему. — Будто ты не знаешь, что делают в этих грёбаных "приютах". Сломанные ребра, наркотики в каше, девочек — на органы или на потеху. Сказки про уют и заботу можешь оставлять другим. Я видела, как выживают те, кого туда сдают. И видела, как умирают.
Он отступил на полшага, опустил голову.
— Правда. Извини. — Его голос был сдержанным, почти виноватым. — Это было глупо сказано.
Но мои пальцы уже сжимались в кулаки. Сердце билось в горле, будто выталкивало весь гнев наружу.
— Мне плевать, что ты моя пара. Плевать на магические совпадения, предназначения и вашу древнюю мистику. Если ты, хоть раз, хоть на шаг… приведёшь кого-то за ними — я убью всех. Всех до последнего.
Он встретился со мной взглядом — спокойно, без страха. И медленно, очень осторожно, поднял руку, касаясь моей щеки тыльной стороной ладони. Его прикосновение было мягким, почти болезненно нежным.
— Никогда, — произнёс он с твёрдостью, которую я не ожидала услышать. — Я не причиню им вреда. И не дам другим.
Я должна была поверить. Но внутри ещё бушевал шторм, и его спокойствие только сильнее раздражало. Я отстранилась от руки, словно обожглась, и прямо встретила его взгляд.
25
— У меня были крылья, — голос мой звучал глухо, почти отстранённо. Слова лились сами, как будто кто-то открыл запертую веками дверь. — Их сжали бондажем… наверно, ещё с самого рождения. Прикрутили к спине ремнями, железными пряжками. Плотно. До боли. До крови. Чтоб не шевелились. Чтоб и мысли не возникло — взлететь.