Я не смотрела на него. Смотрела куда-то мимо, в себя. Сквозь себя.
— Ни шороха. Ни движения. Если бы хоть вздрогнули — наказывали. Больно. Холодно. С молитвами, с «водой очищения». С кнутом и солью. Я молилась, — в горле запершило, но я не сбивалась. — Всерьёз верила, что я… грязный плод. Что та, что родила меня — проклята, и я должна… очиститься. Молитвами. Службой. Безмолвием. Покорностью.
Плечи сами по себе дрогнули — память отзывалась телом, будто всё ещё чувствовала ту стянутость, тот вес железа и вины. Мужчина рядом нахмурился. Грудь его вздымалась, как будто он сдерживал что-то. Хотел что-то сказать. Я почувствовала, как он подался вперёд, но… подняла руку, не глядя. Слишком резко.
— Мне было всего десять… — голос сорвался на хрип. — Когда один из священников посчитал, что я уже достаточно взрослая.
Слова вылетали сквозь зубы. Я не кричала — не нужно было.
— Когда я поняла, что он хочет сделать… мои тени проснулись впервые. Они рвали стены, ломали мебель, они защищали. Тогда я впервые убила человека. И, знаешь, — я вскинула на него взгляд, — не жалею.
В его глазах дрогнуло что-то — но он не двинулся. Только сжал кулаки.
— Думаешь, кто-то меня защитил в этом «приюте Света»? — усмехнулась, горько, жестко. — Меня обвинили. Кричали, что я дитя тьмы, порождение скверны. А потом… сломали крылья.
Голос задрожал — не от страха. От ярости. От памяти.
— Сначала сломали. Выворачивали суставы, ломали кости. Потом — отрубали. По частям. Живой. А я всё кричала. Молилась. Звала Свет. Звала Ангелов. Думала, они сойдут и спасут… Но никто не пришёл. Никто. Только холод. Только кровь. А потом — щипцы. Рвали остатки, как сорняк. И я всё ещё не умерла. Представляешь? — смех сорвался резкий, почти безумный. — А они решили, что это знак свыше. Что меня можно «исправить».
Слова шипели с губ, как яд. Слова, которые я никогда не говорила вслух. И, может, не сказала бы никому . Он не смог скрыть ужаса. Не наигранного, не вежливого. Настоящего. Ужаса и злости, что смешивались в его взгляде, как тьма и пламя. А я… стояла, не зная, плачу ли. Или это просто память сочилась сквозь трещины в броне.
— Я выжила. Сбежала, как только смогла встать на ноги. Прямо из палаты, где держали как проклятую. И я не позволю, чтобы с моими детьми сделали то же самое.
Он сделал шаг ко мне, но на этот раз я не отступила. Не дрогнула.
— Кому-то повезло родиться с силой и могуществом. Кому-то — подстроиться, — я ткнула пальцем в Волка. В его глазах мелькнуло понимание. Он знал, о чём я. Он и Ал. — А я? Я выживаю. Всю свою жизнь. С самого первого воспоминания — это только и есть. Как бы сильно я вас не желала… В клетке я не буду. Ни у света. Ни у тьмы. Ни у вас.
Он не дал мне договорить. Просто шагнул ближе, резко — и мягко. Не как охотник, не как мужчина, что жаждет тела. Руки сомкнулись вокруг меня, обнимая крепко, надёжно. Тепло его груди, ровное дыхание, рука, скользящая по моей спине — всё это было… не о страсти. О чём-то глубоком и настоящем. Как будто он пытался собрать меня обратно — кусочек за кусочком.
Пальцы скользнули в волосы. Осторожно. Почти почтительно. Он чуть отстранился, поднял моё лицо — и посмотрел так, как будто видел не тело, не силу, не магию… а меня. А потом наклонился — и его губы коснулись моих.
Сначала едва-едва. Как дуновение тёплого ветра, почти невесомо. Он будто выжидал, давая мне шанс отстраниться. Но я не сделала этого. Он углубил поцелуй — всё ещё бережно, мягко, будто боялся ранить. Его губы двигались медленно, тепло. Не было спешки, не было требовательности. Только бесконечная ласка, словно он хотел этим поцелуем стереть каждый крик боли из моей памяти.
И тогда слёзы хлынули. Настоящие. Без злости. Без крика. Не потому что больно — а потому что неожиданно не больно. Потому что впервые за, может, всю жизнь, в этом прикосновении не было ожидания, долга, угрозы, власти. Была только тишина. И он.
26
— У меня есть шикарная одна идея, — прошептал Ник, едва касаясь губами моих волос.
Я уже успела немного прийти в себя, сердце больше не сжималось так яростно, подняла на него взгляд с лёгкой полуулыбкой.
— Только одна? — приподняла бровь.
— Хах, — усмехнулся он. — Ну, после первой будет ещё парочка… или десяток. Зависит от того, как сильно ты захочешь продолжения.
В его глазах уже читалась знакомая тень — желание, горячее и плотное, как летний воздух перед грозой. Но он сдерживался. Почти. Снова стал тем самым волком — диким, но умеющим ждать. Пока не впустишь сама.