— Но сейчас, — он наклонился ближе, голос стал низким и бархатистым, — пойдём выпьем.
— Только после того, как ещё немного побуду с детьми, — ответила я мягко, но твёрдо.
Он мягко улыбнулся и, не говоря ни слова, направился следом за мной. Я снова устроилась рядом с Ниной — та уютно свернулась у окна и, высунув кончик языка, с полной сосредоточенностью плела браслет. На этот раз для Дэна. Подсказывала, как переплести нитки иначе, вплести маленькие бусины так, чтобы весь узор заиграл по-новому.
Она повторяла движения и довольно хихикала, когда у неё всё получалось. А потом снова наклонялась, уткнувшись в своё крошечное творение, как в целый мир. Я невольно улыбнулась, глядя на неё. А потом — скользнула взглядом в сторону. Он сидел у стены, чуть в стороне, с привычной невозмутимостью, но в глазах… В глазах плескалась такая мягкая, почти что щемящая теплота.
Как он на нас смотрел. Тихо. Глубоко. Словно боялся спугнуть — не меня, нет. Вот её. Этот хрупкий, детский момент.
И я снова поймала себя на мысли: как в этом мужчине уживаются такие противоположности? Дикая, хищная суть — зверь, готовый рвать, уничтожать, мчаться сквозь ночь, выть под луной. И при этом — это. Почти отцовская забота. Или, может, даже не «почти». Просто я не знала, как это должно выглядеть на самом деле. Никогда не знала. Может быть… оно и есть — вот так? Тихо. Без лишних слов. Просто быть рядом. И не ломать.
Когда мы вышли на улицу, он всё молчал. И я не нарушала эту тишину. Она не была неловкой. Скорее — убаюкивающей. Пропитанной улицами,воздухом, хриплым дыханием города, который ещё не успел проснуться окончательно.
Бар, спрятавшийся за парой переулков, встретил нас полумраком и лёгким запахом кофе, алкоголя и старого дерева. Я опёрлась о стойку, осматривая помещение. Пусто, только пара фигурантов в углу и бармен, лениво протирающий стаканы. Он стал рядом и жестом подозвал бармена, что-то тихо сказав. А потом развернулся ко мне и пододвинул стакан с янтарной жидкостью.
— Я дал слово, что твоих детей никто не тронет. Расслабься уже и просто… отдохни. Доверься. — Голос был мягким, чуть хриплым.
Я усмехнулась и, не глядя на него, сделала глоток. Жгучее тепло стекло в живот, разливаясь огнём. Приятным. Не опасным.
— Я никому не доверяю. — отозвалась я спокойно.
Он вздохнул, качая головой с усталой полуулыбкой:
— Мда. И почему я надеялся услышать что-то другое?
Моё внимание привлекли двое мужчин. Сначала они стояли в углу бара, разговаривая вполголоса, а потом пересели за столик недалеко от нас. Один — взъерошенный, с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками — выглядел так, будто не спал несколько ночей. Второй, более собранный, на первый взгляд казался обычным — простая одежда, уверенные движения. Но взгляд... и тонкий, почти незаметный серебряный символ на цепочке под воротом рубашки. Священник.
Я сжала челюсть. Волк тоже заметил. Его плечи напряглись, и он чуть повернулся ко мне, вопросительно, но без слов. Я кивнула едва заметно. Слушаем.
— Раз свет есть… и бог нас ведёт… — срывающимся голосом говорил взъерошенный, — почему он не защитил того ребёнка?
Он весь дрожал. Я почувствовала, как в его груди бурлит отчаяние и боль, словно он держал это внутри слишком долго.
— Я… — продолжил он, — я уже давно работаю в участке. Многое повидал. Но… этот младенец… Это же мать его младенец. Я нашёл его, понимаешь? В мусоре. На улице. Как ненужный хлам. Он уже не дышал… Уже остыл.
Голос у него дрогнул, и он опустил голову. Его плечи ходили ходуном. Он вытирал глаза ладонью, в которую до сих пор вцеплялся судорожно. Священник положил перед ним руку, ровным, почти натренированным голосом проговорив:
— Великий Свет несёт благо. Всё, что случается — часть великого плана.
Я уже чувствовала, как у меня загорается пламя внутри.
— Так почему к нему не пришли спасители?! — голос мужчины стал громче, надтреснутый. — Почему не пришли ангелы?! Ни один! Ни один, чёрт возьми, пернатый сукин сын! Где их бог?
— Бог послал тебя, чтобы ты нашёл его. Чтобы он не остался один даже в смерти.
И вот тут я не выдержала. Смешок сорвался сам — сухой, громкий, как треск стекла. Я залпом допила остатки янтарной жидкости и встала со стула, чувствуя, как каждая мышца будто натянутая струна.
— Какая прелесть, — проговорила я. Сделала шаг вперёд, слегка склонив голову, будто обращаюсь с уважением. — Я, конечно, очень сильно извиняюсь, о, служитель света...
Священник напрягся, но я уже не собиралась останавливаться.
— Бог, говорите, послал его? — я указала пальцем на полицейского, всё ещё сидящего с побелевшими костяшками пальцев, вцепившегося в стакан. — Послал куда? К трупу? Когда уже ничего сделать нельзя? Когда младенец уже мёртв и весь этот ужас прочно засел в его голове?