— Вот она наша красавица , — прошептал он, и в следующий момент мы столкнулись в воздухе, грудь к груди, живот к животу.
Он поймал меня за талию, и мы зависли, чуть раскачиваясь, удерживаемые только крыльями и его силой. Мои пальцы легли на его грудь, дыхание тяжёлое. Мы оба были разгорячены — не только полётом.
— И что теперь? — выдохнула я, чувствуя, как его руки скользят по моим бёдрам.
— Теперь ты уже не упадёшь, — прошептал он, прикасаясь лбом к моему.
— А если хочу? — мои губы почти касались его. — Чтобы ты меня поймал. Ещё раз.
— Тогда падай, детка. Я всегда поймаю.
Мы всё ещё парили в воздухе, прижимаясь друг к другу, пульсируя одинаковым жаром. Его дыхание смешивалось с моим, и я чувствовала, как он держит меня — крепко, властно, но в то же время с какой-то нежной одержимостью.
— Полетели ниже, — прошептала я.
Он кивнул и резко рванул вниз, уводя меня за собой. Воздух хлестал по лицу, волосы струились за спиной, огни города становились всё ближе, всё ярче, всё живее. Мы пронеслись между этажей заброшенного здания, скользнули мимо балкона, где парочка курила, и резко вынырнули обратно в небо — но уже низко, совсем низко. Почти касаясь крыш. Черепица дрожала под порывами нашего полёта, будто чувствовала силу магии, скользящей над ней.
Я откинулась назад, и на мгновение мне показалось, что я плыву в огнях — огнях окон, антенн, улиц, машин. Всё проносилось мимо в каком-то диком танце. Адреналин и возбуждение сливались в одно.
И тут я почувствовала его. Что-то массивное. Быстрое. Грубое, как сама стихия. Внизу, по крышам, за нами — бежал он. Огромный чёрный волк. Тень, мощная и стремительная. Лапы отбивают ритм по гофрированной жестянке и старой черепице. Шерсть блестит, как воронье крыло, в глазах — янтарные искры ярости и желания.
Он держался ровно под нами. Почти дышал нам в пятки. Взгляд не отпускал меня ни на миг. Он не отстанет. Мы резко рванули вперёд, скользя над крышами, уворачиваясь от антенн и выступающих карнизов. Демон держал меня за талию, но теперь я чувствовала, как всё сильнее сжимаются крылья — мои, не его. Я вела.
Внизу волк метался между крышами, перемахивал через улицы, тяжело дыша, издавая хриплые, почти хищные звуки. Он был близко. Почти касался моей тени.
35
Отголоски вечерней мессы, доносящиеся из приоткрытых окон кельи приюта, резали слух, словно ножом по живому. Эти голоса, молитвенные напевы — чуждые и фальшивые — заставляли сердце сжиматься. Но я упрямо смотрела. Всё вокруг оставалось таким же, как тогда, в тот проклятый день, когда я сбежала.
Сколько мне тогда было? Двенадцать? Тринадцать? Я уже и не помнила точно. Но помнила другое: когда впервые почувствовала силы в ногах и смогла подняться, пошла — пошла прочь, не оглядываясь, зная, что больше никогда не останусь там. Ни дня, ни даже секунды. Я не принадлежала этим стенам. Их холодным взглядам. Их молитвам, от которых в груди было пусто.
Первый перенос… я до сих пор ощущала его во вкусе рвоты и горечи, в слабости, что выворачивала наизнанку. Меня швырнуло в переулок за несколько кварталов отсюда, и я ползла по камням, не в силах дышать. Тогда время растянулось в вечность: тошнота, дрожь, слёзы, и дикий ужас — а вдруг я умру, так и не успев по-настоящему начать жить?
Выживать на улице оказалось тем ещё испытанием. Каждый день — борьба за еду, за глоток воды, за клочок относительно безопасного угла, где можно переждать ночь. Я помнила холод камня под боком, крысиный писк в подворотнях, жгучий страх, когда чьи-то шаги приближались слишком близко. Но я справилась.
Горько усмехнулась своим мыслям, поправляя ногу и чувствуя, как старые шрамы откликаются тупой болью. Сильнее прижалась к стене и не отрывала взгляда от окон. Там всё по-прежнему. Настоятельницы, словно надсмотрщики в тюрьме, шаг за шагом сопровождали небольшой строй детей. Мелкие фигурки, послушно склонённые головы… и за их спинами — цепкие взгляды, чтобы ни один не вырвался, не сбился с линии.
Скоро прозвучит отбой, и они убедятся, что каждый ребёнок загнан в комнату, что никто не задержался в коридоре после мессы. Всё по расписанию, как в лагере, где нет места дыханию, где даже надежда звучит преступлением. Ненавижу их. Ненавижу их холодные лица, их псевдоблагочестие, их власть. Скоро. Я стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Скоро я вернусь. И заберу всех детей. Ни одна из этих тварей больше не посмеет причинить им боли.
Шаги по брусчатке тихой улочки под окнами приюта отозвались в ночи. Я затаилась на крыше старого дома, и, сливаясь с тенями, уловила их ритм. Усмехнулась — узнала из тысячи. Волк. Он шёл не спеша, но я знала: каждый его шаг — лишь маска. Улавливал малейший шорох, каждое движение воздуха. Вальяжная походка, словно ему принадлежал весь этот город. Длинные полы пальто развевались за спиной при каждом шаге, и тени вокруг меня будто откликнулись на его присутствие, сгустились, накрыли, как одеяло, пряча от ненужных взглядов.