— Не скажу, что не узнала, сколько она могла стоить, — призналась я, чуть виновато улыбаясь. — Довольно дорогая вещичка. Но не решилась… — отвела взгляд, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам.
— Спасибо, что вернула, — его пальцы коснулись моего подбородка, мягко поднимая голову, заставляя снова встретить его янтарные глаза. В них на миг сверкнула не властная жёсткость, а что-то человеческое, почти уязвимое. — Это очень важная вещь для меня. Подарок… человека, который был мне особенно дорог. Моего отца. — Последние слова он произнёс тише, почти шёпотом, словно боялся, что ночь расслышит.
— Ну значит, хорошо, что не продала, — прошептала я, улыбнувшись и вглядываясь в глубину его взгляда. Там пылал огонь — не только дикого зверя, но и мужчины, умеющего хранить память.
Он мягко подтянул меня к себе, и его губы накрыли мои в поцелуе — не жадном и требовательном, а удивительно нежном, почти трепетном. Я растаяла, словно лёд на солнце, под его касаниями. Может, именно это и называют любовью? Когда сердце впервые перестаёт биться в рваном ритме страха, а начинает звучать в унисон с другим. Когда не нужно убегать, скрываться, быть сильной до ломоты — можно позволить себе расслабиться и забыть обо всём, зная: рядом тот, кто не причинит боли.
Он отстранился с лёгкой, едва заметной улыбкой и мягко коснулся кончиком носа моего. Его тёплое дыхание щекотало щёку, а в янтарных глазах не было хищного огня — только спокойная уверенность. Подняв мою руку, он осторожно коснулся губами костяшек пальцев, и этот жест был так прост, но оттого ещё более интимен, чем любой поцелуй.
— У нас для тебя есть кое-что, — сказал он низким, чуть хриплым голосом. — Но тебе придётся прогуляться с нами.
36
— И что мы тут забыли? — недоверчиво спросила я, оглядываясь.
Мы стояли на старом кладбище, куда перенёс нас Ал. Последние всполохи его пламени растворились в воздухе, оставив после себя лёгкий запах гари, странно уместный в этом месте.
Утренний туман, как живая дымка, клубился у самой земли, цепляясь за треснувшие надгробия, извиваясь вокруг крестов и памятников. Он выглядел почти одушевлённым — словно сам дух этого кладбища встретил нас и теперь наблюдал.
Для кого-то это место показалось бы пугающим, чужим, пропитанным смертью. Но мне на удивление было спокойно. Здесь царила тишина — не мёртвая, давящая, а умиротворяющая. Ни людских голосов, ни суеты. Только шелест ветра в кронах старых деревьев, да одинокая птица, чей крик эхом разнёсся над оградами.
Я глубже вдохнула сырой воздух и неожиданно поймала себя на мысли: это кладбище казалось мне живым куда больше, чем многие храмы, где я бывала.
Мужчины лишь переглянулись, уголки их губ дрогнули в едва заметных улыбках — и, не сказав ни слова, повели меня куда-то вглубь кладбища. Я недовольно фыркнула и всё же пошла следом, стараясь не споткнуться о заросшие корни и покосившиеся плиты. Минули тёмные склепы, старые кресты с облупившейся краской, и как раз в тот момент, когда я набрала в грудь воздуха, чтобы высказать всё, что думаю об их молчании, Ал обернулся. Его палец лег на губы в требовательном жесте: «Тихо».
— Да что за… — начала я, но тут же ощутила, как оба они мягко, но настойчиво подтолкнули меня вперёд — и исчезли.
— Что?.. Какого чёрта… — слова замерли на языке.
Я замерла, прислушавшись. Где-то впереди донёсся тихий, прерывистый всхлип… а затем — едва слышное пение. Мелодия. Ритм, от которого у меня остановилось сердце. Я знала её. Я пела её когда-то сама — думала, что придумала.
Сглотнув, я двинулась дальше, шаги мои гулко отдавались по каменным плитам. И вскоре я увидела её. У маленького надгробия, почти сжавшись в комок, сидела женщина. Русые волосы, влажные от тумана, прилипли к её щекам и спускались на плечи. Она обняла себя, словно защищаясь от утреннего холода, и тихо напевала ту самую песню, от которой у меня дрожали колени.
Перед ней, на потемневшем камне, лежал свежий букетик полевых цветов — трогательный и живой контраст к мёртвому серому камню. Я сделала шаг ближе и, чувствуя, как дрожат пальцы, оперлась о надгробную плиту. Теперь слышала каждое слово, каждую интонацию — и сердце готово было разорваться.
*Katu, katu Syrii,
Zamyri ta’sinai,
Na liru zamenai,
Hai zami kosh’énna.
Kosh’énna na ho’tesh,
Lapkai thripósh,
Sa’dar halla ská’che,
Vinycha na bacha…*
Последние слова её песни были едва слышны, словно ветер уносил их вместе с туманом. Но я — я повторила их беззвучно, одними губами.