Женщина вздрогнула, будто ощутила мой шёпот кожей. Резко поднялась на ноги и обернулась. Я едва не пошатнулась от нахлынувшей волны узнавания. Нет. Этого не может быть. Я не могла её помнить — я ведь была всего лишь младенцем. И всё же… её лицо.
Зеленые глаза, глубокие, как весенняя листва под солнцем, смотрели прямо в меня. Именно так, как когда-то, давно-давно, в самых первых воспоминаниях, полузабытых, на грани сна и яви. С нежностью. С тем светом, что не спутать ни с чем.
— Извините… мы знакомы? — её голос дрогнул, она нахмурилась, всматриваясь, словно пыталась вытащить из памяти давно стёртый образ. — Если я помешала…
Она замолчала так же внезапно, как и заговорила, и сделала шаг ко мне.
— Ма… мама… — слово сорвалось с моих губ само собой, я даже не поняла, что произнесла его вслух. Но вместе с ним с глаз потекли горячие, обжигающие слёзы.
Она застыла на миг — а потом шагнула ближе и протянула руку. Её пальцы коснулись моей щеки — осторожно, словно боялись, что я исчезну. Прохладная ладонь… и в то же время такая до боли родная.
Всё внутри меня рухнуло, оборвалось, сдалось. Все стены, что я строила годами, исчезли. Это были её руки. Настоящие. Мамины.
— Ты настоящая… — прошептала она, и в её голосе было столько неверия и надежды, что у меня защемило сердце. А потом она обняла меня, прижав к себе с такой силой, будто боялась снова потерять.
Я зарылась лицом в её волосы, судорожно вдыхая этот запах. Родной. Такой, что всегда жил в памяти где-то на уровне инстинктов, хотя я и не помнила, когда могла бы его запомнить. Но он был. Всегда.
— Ты ведь умерла… они сказали… — вырвалось из меня сквозь всхлип, и я прижалась крепче, до боли в пальцах. Мы обе осели на холодную землю, не отпуская друг друга.
— Они забрали тебя… — её голос дрожал, но руки были нежными и уверенными, когда она гладила мои волосы. — Я так долго искала… я верила…
Она чуть отстранилась, её зелёные глаза вглядывались прямо в мои, будто выискивали каждую черту, каждую тень сомнения. Её пальцы скользнули к моей спине — и вдруг замерли.
— У тебя были крылышки… такие крошечные, такие милые… — прошептала она, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке.
— Неважно… — нахмурилась я, и в груди всё сжалось. — Демон. Он ведь соблазнил тебя. Из-за него с тобой так поступили. С нами… — я поджала губы, злость и боль вырвались наружу вместе со слезами.
— Ты так на него похожа… — она слегка покачала головой и всё же улыбнулась, обхватывая моё лицо ладонями. — Как же он будет рад… Любимый…
Её пальцы коснулись кулона на шее, и в тот же миг туман вокруг нас ожил, закружился вихрем. Он поднялся выше, густея, втягивая нас внутрь, будто сам воздух решил поглотить. И прежде чем я успела что-то сказать, нас увлёкло в белую густоту .
37
Я пошатнулась — уже в который раз за этот день, чувствуя, как мир вокруг меня меняется. Где я теперь? Куда на этот раз меня занесёт? Но мысли вновь и вновь возвращались к маме, словно привязанные к ней невидимой нитью.
Мы стояли посреди гостиной — просторной, светлой, с намёком на дорогой вкус. Пастельные тона стен мягко перекликались с тяжёлым тёмным деревом мебели. Воздух здесь пах воском свечей и лёгкими травами, словно кто-то хотел, чтобы в этом доме царил покой.
Я стояла чуть позади мамы. Она мягко взяла меня за руку — её ладонь была прохладной, но уверенной, и я почувствовала, как внутри от этого жеста стало спокойнее.
— Сегодня довольно холодно, милая… я уже хотел сам за тобой идти, — тихий, хрипловатый голос мужчины раздался где-то сбоку, из-за колонны. В нём звучало что-то властное, и в то же время усталое.
Я прищурилась, пытаясь разглядеть. В его интонации сквозила едва заметная горечь.
— Может… — он чуть замялся, подбирая слова. — Я знаю, что этот разговор снова об одном и том же… но, может, достаточно ходить туда?
Голос был уставшим, словно он произносил эту просьбу не впервые. И в то же время в нём чувствовалась странная, тяжёлая забота — та, что прячут за раздражением, потому что не знают, как сказать иначе.
Скрип ткани дивана прозвучал неожиданно громко в тишине, когда он слегка подался вперёд и повернул голову к нам. Его взгляд сразу же приковал к себе — тяжёлый, изучающий, будто пронизывающий насквозь.
На вид ему нельзя было дать больше сорока, хотя в чертах чувствовалась та безвременность, что делает возраст лишь условностью. Красивый мужчина — до пугающей правильности. Тёмные волосы спадали мягкими прядями, их тронула серебристая седина, придавая ему благородства. Кожа светлая, черты лица чёткие, словно выточенные рукой мастера. Уши — чуть вытянутые, острые, выдававшие в нём не человека.