Мужчина смотрел на нас обоих, и в его взгляде впервые промелькнула не уверенность и не сила, а усталое, щемящее сожаление. Воздух словно стал гуще, давил на грудь. Мама вцепилась в мои руки так, что костяшки побелели, и её губы дрожали, когда она всё повторяла — будто боялась, что если замолчит, то я исчезну.
— Настоятельницы забрали тебя совсем крохой… — её голос был тихим, надломленным. — Я только день… всего один день держала тебя у груди. А потом они пришли. Забрали. Меня заперли в келье, как преступницу. А твой отец… он явился тогда. Уговаривал уйти с ним, клялся, что всё изменит. Но я не могла… я не знала, что с тобой. Не знала, жива ли ты… — она сбивалась, хватая воздух, словно каждое слово резало. — Они говорили, что ты плод греха… что тебя не должно быть…
— Видимо, это их любимая песня, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как злость снова поднимается.
— Прости, милая… мы искали тебя. Мы оба искали, — мама прижала мои руки к своей груди, и в её глазах стояла бездна боли.
— Я подвёл… — тихо сказал мужчина, впервые не смотря на меня свысока, а почти сломленно. Он откинулся в кресле напротив, словно тяжесть лет легла на его плечи. — Я не смог ощутить тебя. Когда ты родилась — чувствовал, но потом… тишина. Будто тебя вырвали из этого мира. Я забрал твою мать лишь потому, что не мог оставить её там. Ни секунды. Там бы её просто убили…
Я вскинула взгляд, и внутри всё перекрутило.
— Твои крылышки… — он запнулся, словно боялся.
Я резко сглотнула, но слова вырвались сами.
— Они связали их, — горло обожгло. — А потом… вырвали.
Комната наполнилась тишиной, такой густой, что слышно было, как где-то в стенах потрескивает дерево. Букет сухоцветов в вазе вспыхнул и рассыпался в пепел, словно не выдержав напряжения. На коже мужчины проступила черная чешуя — плотная, мерцающая, будто сама ночь прилипла к его телу. Он сделал глубокий вдох, закрыл глаза, и пламя вокруг тут же погасло, растворяясь в воздухе, но чешуя осталась, выдав то, что скрывалось в его сущности. Когда он снова открыл глаза, они были уже иными: яркие, пронзительно-синие, с вертикальным зрачком — холодным, как у змеи.
— Я сожгу всё. До тла, — его голос прозвучал тяжело, будто приговор.
— Нет, — мой ответ был таким же твердым.
Он приподнял бровь, в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления. Казалось, он не привык, что ему кто-то перечит.
— Стоит мне только дать знак армии, — его пальцы сжались в кулак, и воздух в комнате дрогнул, будто от невидимой волны силы. — И они сотрут всё с лица земли.
— У тебя есть армия? — я горько усмехнулась. Слишком много информации за этот день. — Нет. Никакого стирания. Ты уничтожишь вместе с ними невинных?
— Мне плевать, — холодно бросил он. В его голосе не было сомнений, лишь стальная ярость.
— А мне нет! — я резко подалась вперед, и мои тени дрогнули, будто откликнувшись на крик. — Там такие же дети, как я когда-то. Измученные, сломанные. Их ты тоже хочешь сжечь?
— Моя дочь… — он откинулся на спинку кресла, с каким-то хищным удовлетворением разглядывая меня. — Видимо, они блокировали твою энергию… поэтому я не мог найти тебя, как ни рвал этот мир на части, — задумчиво проговорил он, пальцами легко касаясь подлокотника, будто проверяя собственное терпение.
— Никакого сжигания всего и вся, — холодно повторила я, скрестив руки.
— Слушаюсь, — хмыкнул он, уголки губ дрогнули в усмешке. В его голосе не было даже намёка на покорность, больше похоже на издёвку.
— Оу… он всегда такой послушный? — я повернулась к маме, изображая удивление.
— Нет, но… — она украдкой скосила глаза на него, и в её взгляде мелькнуло что-то такое, от чего я мгновенно напряглась. Она прикусила губу, словно пыталась не выдать больше, чем следовало.
Я моргнула пару раз, и в голове вспыхнула красная лампочка.
Стоп. Нет. Даже не думай в эту сторону. Не представляй. Точно не представляй.
Мама
Отец
38
Что-то пробежало по коже — лёгкая, почти невнятная вибрация, как предчувствие. Мне показалось, что она идёт из самой глубины груди, затем распространяется по запястьям и шее, заставляя голову повернуться в сторону, где находилась входная дверь. Движение было машинальным: я встала, будто не до конца проснувшись, и пошла к двери.
Когда я подошла к двери и резко распахнула её, свежий воздух ударил в лицо — влажный, с запахом мокрой земли и далеких улиц. На пороге стояло нечто, что заставило улыбку почти вырваться наружу; она сама по себе была предательски лёгкой и искренней, но я успела поймать её на лету. Я мгновенно взяла себя в руки, прикусив губу, и холодно нахмурилась. Подняла бровь и посмотрела прямо на Ника и Алa .