И вдруг — громкий вскрик, за ним глухой удар. Звук разнёсся по дому, будто сотряс стены.
Я рывком поднялась, сердце ухнуло куда-то вниз.
— Подвал? — спросила я, чувствуя, как пальцы сами сжались.
Мама тоже встала, нахмурившись, её глаза чуть потемнели — в них мелькнуло нечто древнее, знакомое, как эхо силы.
— Да… но, скорее… — она не договорила, прислушиваясь. В воздухе повисло странное дрожание, будто сама энергия дома насторожилась.
Мы направились на звук, не раздумывая. Мама первой подошла к двери, пальцы её дрожали, когда она вставила ключ, и замок с глухим щелчком поддался. За порогом нас встретила лестница, уходящая вниз — ступени утопали во мраке, словно тянулись прямо в чрево земли.
Я осторожно ступила следом, и чем ниже мы спускались, тем гуще становился воздух. Он словно густел, давил, холодил кожу. На миг мне показалось, будто мы прошли сквозь прозрачную стену, плотную и вязкую, как вода. Темнота расступилась — и вдруг всё вокруг залил холодный голубоватый свет.
Стены были из старого камня, поросшего тонкими жилками кристаллов. Из крошечных трещин струилось мягкое свечение, похожее на дыхание — живое, пульсирующее. Воздух здесь пах чем-то древним, затхлым и сильным одновременно.
Мама не выглядела напуганной. Наоборот — её лицо стало собранным, взгляд напряжённо скользил по стенам, будто она чувствовала нечто, недоступное моим ощущениям.
— Осторожно, — прошептала она, но голос прозвучал больше по привычке, чем из страха.
Мы свернули за угол. И я застыла. На каменном полу, прямо перед стоявшим отцом, лежала женщина. Монашеское одеяние, выбившиеся седые пряди из-под капюшона — и знакомый, но теперь искажённый ужасом профиль. Одна из монахинь.
Отец стоял над ней, не двигаясь. Голова медленно поднялась, и когда его взгляд встретился с моим — дыхание застряло в груди. Его глаза были полностью чёрными. Не просто тьма — бездна, затягивающая, древняя и голодная.
На коже вспыхивали и исчезали пятна чёрной чешуи, пробегали волнами, словно не могли определиться — человек он или чудовище. Рука, державшая головной убор монахини, тоже почернела до угля, когтистая.
— Вы что тут делаете?! — прошипел отец, но его голос был не человеческий — низкий, гулкий, с металлическим отзвуком.
— А ты бы ещё громче был, — резко отрезала мама, сжав кулаки. — Даже сквозь защиту услышали.
Монахиня, лежавшая у его ног, дёрнулась, подняла голову — и, увидев нас, вдруг вцепилась взглядом, побелевшими губами прошептала:
— Прошу... во имя Света... помогите...
Но дальше она не успела — слова застряли в горле. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Мама замерла рядом — и я поняла, что она тоже узнала. Но раньше, чем разум успел осознать, сердце уже разорвалось от воспоминаний.
Эта женщина.
Те глаза.
Тот голос.
Я видела её — в кошмарах, в обрывках памяти, в криках, которые звучали в голове, когда мне казалось, что я умираю.
Она. Та, что тянула меня, маленькую, по каменному полу, хватая за волосы. Та, что стояла над столом, где меня привязали. Та, что шептала молитвы о прощении, вырывая мои крылья, будто это очищение.
Кажется, сам воздух стал гуще, плотнее, как перед бурей. Моё дыхание сбилось, пальцы дрожали, и я не заметила, как вокруг меня начали сгущаться тени.
Но мама опередила меня.
— Ты! — выкрикнула она, и в этом крике было всё — боль, ярость, года страданий.
Вот тогда я впервые увидела другую сторону женщины, что была моей матерью. Не той, что пекла булочки с корицей и смеялась над отцом, — а воительницу, готовую разорвать за тех, кого любит.
Кажется, она даже зарычала, низко, по-звериному. Одним шагом оказалась перед монахиней и, не сдержавшись, ударила её.
Монахиня, держась за щеку, медленно подняла глаза. В них не было ни страха, ни боли — только чистая, холодная злоба. И как же это было иронично — видеть ненависть в том, кто столько лет молился Свету.
Я шагнула ближе, чувствуя, как гулко бьётся сердце. Воздух вокруг дрожал, как натянутая струна. Монахиня, узнав меня, судорожно втянула воздух — а потом вдруг протянула руку, будто пытаясь остановить… или благословить? Но её пальцы дрогнули, и на лице вспыхнула знакомая, отвратительно искренняя ярость.
— Нужно было очистить тебя до конца… ещё тогда, — выплюнула она, и я почувствовала, как в груди что-то щёлкнуло.
— Ага, наверное, — ответила я, присев перед ней, почти спокойно. Отец молчал, наблюдая. Его чёрные глаза вспыхивали, но он не вмешивался.