— Вот ведь забавно, — продолжила я, криво усмехнувшись. — Сколько всякой херни творится во имя Господа и Света, а он, смотри-ка, всё терпит. Ни грома, ни молнии, ни карающей длани… Ни одной сожжённой церкви, хоть в назидание.
Я склонила голову, всматриваясь в её побледневшее лицо.
— Так что либо его нет, либо ему плевать.
— Мысли вслух, — добавила я, усмехнувшись.
— Как они тебя не нашли? — тихо спросил отец, голос хрипел от вопросов. — Отрезали твою силу, и я не мог… Но если не нашли через силу, значит искали детей.
Я усмехнулась, глядя на него, и в уголках губ сестился знакомый ответ:
— Хочешь спрятаться — прячься на виду.
Он хмыкнул, и я не удержалась — улыбнулась в ответ. Потом, почти шёпотом, добавила:
— Можно я её порву?
Тьма вокруг меня отозвалась, сжавшись до остроты: она образовала тёмные лезвия в воздухе, вибрируя и рвясь к цели. Женщина вздрогнула, вся сжалась и, не способная стоять, стала отползать назад, пока не уперлась в холодную каменную тень.
— Меня будут искать! — всхлипнула она, глазами высказывая то, во что не хотела верить. — Я настоятельница. Вас всех сожгут!
— Как можно сжечь огонь? Мессир, демоны ждут указаний.
Я обернулась на голос и едва не расплылась в улыбке. Ал стоял, опершись спиной о влажную стену, и играл огненным язычком у пальцев — перебрасывал жаркую искру с пальца на палец, будто это была монетка в его ладони. Его глаза блестели, а на губах играла лёгкая, хищная усмешка. В этом движении было всё: и спокойствие, и готовность к действию, и та самая неуловимая опасность, что всегда шла за ним по пятам.
— Дочка… — голос отца звучал низко, почти рычанием. — Я сам бы с радостью развесил её внутренности по всему подземелью, — он прищурился, наблюдая, как монахиня дрожит, — но у меня есть идея получше.
Он протянул мне руку — крепкую, тёплую, испещрённую следами тьмы. Я вложила свою ладонь в его, и он мягко помог подняться. Его взгляд снова вернулся к женщине. На губах заиграла усмешка, обнажившая острые клыки, — теперь в нём не осталось ничего человеческого.
— Нет… — протянул он с почти ласковой насмешкой, — твоё тело мне ещё пригодится. Ты станешь сосудом, — его голос стал ниже, тягучейший, — а потом… церковь падёт изнутри.
Он сделал шаг, другой — и воздух словно стал гуще, насыщенней. От отца исходила энергия, темная и древняя, будто сама преисподняя слушала его.
— Мы покажем людям, — продолжил он, — всю ту гниль, что вы прячете под личиной света. Да будет война.
Монахиня дернулась, словно невидимая рука схватила её за сердце. Она открыла рот — но звук не сорвался. Её глаза закатились, по коже пробежала рябь, тонкие вены вздулись и потемнели, словно в них текла чернильная жидкость.
Потом всё стихло. Тело обмякло — и через несколько ударов сердца она снова подняла голову. Лицо всё ещё было её, но взгляд… уже не принадлежал ей.
— Приказывайте, господин, — произнесла она низким, чужим голосом. В нём звучала безусловная покорность и что-то холодно-звериное, будто сама душа из неё была вырвана и заменена тенью.
Отец довольно кивнул, а по его губам скользнула удовлетворённая улыбка — опасная, древняя и до странности гордая.
Конец и новое начало
Прошло несколько лет — и перемен оказалось больше, чем можно было представить. Мы копались в недрах церкви не шумно, не стремительно, а терпеливо и методично: сначала незаметные трещины в авторитете, потом — уязвимые связи, затем — откровения, которые рушили устои. Всё происходило по капле, но капли точили камень: ложь вскрывалась, покровы сползали, и люди, привыкшие верить, начинали видеть.
Дом, который когда-то служил нам с детьми лишь приютом от непогоды, постепенно превратился в нечто большее — в новый, тёплый оплот. Мы перестроили его: отремонтировали крыши, заделали щели в подвалах, устроили в одной комнате просторную спальню для самых маленьких, в другой — мастерскую, где можно шить, чинить и учить ремеслам. Во дворе посадили фруктовые деревья и маленький огород; летними вечерами дети собирали ягоды и смеялись, не боясь поднять голову.
Здесь никто уже не прятался по углам. Здесь можно было говорить вслух о страхах и смеяться над глупыми сказками. Я следила за порядком — строго, но по-матерински: расписывала смены, учила детей базовым навыкам выживания и чтению, оберегала их сон. Всегда настороженная, я всё ещё чувствовала тёмные шорохи прошлого, и это делало мою бдительность естественной: я проверяла двери, следила за тем, кто приходит в дом, и не допускала, чтобы чей-то внешний ореол власти переводил их в покровители.