Он брал её властно, без тени сомнения, толчки были сильными, точными, и каждый раз, когда он входил в неё на всю длину, её тело отзывалось судорожной сладостью. Его движения были стремительны и уверены, как у того, кто привык брать то, что ему принадлежит.
Верна чувствовала, как теряет себя. Все её гордые мысли, все принципы растворились в этой буре. Осталось только одно: быть с ним, чувствовать его, отдавать себя целиком. Каждый удар его бёдер в её тело был освобождением, наказанием и наградой одновременно.
Она задыхалась, вцепляясь в простыни, выгибаясь навстречу, теряясь в собственных ощущениях. Мир сузился до этих толчков, до его дыхания, до звука его голоса.
— Да… ещё… — шептала она, сама не веря, что просит об этом.
Он ускорился, становясь грубее, жёстче. Их тела сталкивались, и она уже не сдерживала ни криков, ни стонов. Она горела, распадалась на части, растворялась в его власти.
И когда он кончил в неё, горячо, резко, заполняя её полностью, она закричала так, будто с неё сорвали последние цепи. Это был не только оргазм. Это было освобождение.
Глава 7
Последнее, что я помню вчера, как он отнес меня в ванную.
Я помню, как его сильные руки держали меня, словно я была лёгкой, почти невесомой, и в то же время я ощущала всю тяжесть собственного тела, разбитого и уставшего после бесконечных часов, когда он брал меня, истязая моё тело, доводя до удовольствия, которое до этого момента в жизни не испытывала. Я словно распалась на части, растворилась в ощущениях, и только его руки собрали меня обратно, как будто я снова стала целой лишь потому, что он этого захотел.Ванна уже давно остыла, но мне было всё равно. Вода могла быть хоть ледяной, хоть кипятком — я не чувствовала разницы, потому что тело было ещё горячим от него, от прикосновений, от его силы. И даже в этом холоде я чувствовала странное тепло — как будто сам воздух вокруг всё ещё был наполнен им.
Я не могла нормально стоять на ногах. Колени дрожали, ступни будто отказались подчиняться. И это ощущение слабости, беспомощности, которое прежде я ненавидела бы, сейчас казалось мне почти сладким. Я позволила себе быть такой — слабой рядом с ним. Это было непривычно и страшно, но я не сопротивлялась.
Он взял меня на руки, обмывал водой, обтирал полотенцем. Его движения были уверенными, но неожиданно бережными, и именно это сбивало меня с толку. После страсти, наслаждения, напора — вдруг тишина, нежность, почти забота. Я лежала в его руках, как в колыбели, и впервые за долгое время не чувствовала потребности защищаться.
Потом он уложил меня на кровать и сидел рядом, ожидая, когда я усну. И это ожидание — не требовательное, не нетерпеливое — было для меня страннее всего. Молчание, в котором я могла дышать.
***
Я открыла глаза, и нашла его как всегда сидящего на кресле, и смотрящего на меня своим проницательным, пристальным взглядом. Этот взгляд не отпускал. Он всегда был рядом, всегда следил, и я то боялась, то жаждала его внимания. Иногда мне казалось, что он видит меня до самой сути, до того, что сама от себя скрывала.
Я не шевелилась, просто замерла, наблюдая за ним. Это было похоже на игру — молчаливую, напряженную и сладкую одновременно. Я смотрела и чувствовала, как внутри меня растёт что-то нарастает, но я не могла — и не хотела — отвести взгляд.
Это была молчаливая игра в гляделки. Но не детская, не простая. В ней было слишком много скрытого: власть, желание, страх, надежда. В его глазах я видела тьму и огонь одновременно, и это сводило с ума.
Он думал о чем-то своём, смотря как будто даже сквозь меня. И это было мучительно — не знать, о чём он думает, не понимать, есть ли я вообще в его мыслях. Я могла только предполагать, теряться в догадках, и от этого сердце сжималось ещё сильнее.
Я даже не могла представить, что творится в его голове. Для меня он был загадкой, сплошной тайной, и именно это тянуло меня всё глубже.
Я же смотрела и думала, какой же он красивый. Красивый так, что больно смотреть. Красивый так, что хочется плакать от этого, потому что понимаешь — он недосягаем, как солнце, на которое смотришь, зная, что обжечься неизбежно.
Глупо было полагать, что от такого отношения, от близости у меня как у женщины ничего не пылает в груди. Даже сейчас, вспоминая его прикосновения, я начала возбуждаться. Стоило только позволить себе вернуться в память — и тело отзывалось: жар поднимался снизу вверх, соски твердели, дыхание становилось неровным. Это было стыдно и приятно одновременно.