Я подняла глаза на него. Михаэль лежал на спине, но повернул голову ко мне. Его взгляд — тёмный, усталый, и в то же время очень внимательный. Как будто он изучал каждую черту моего лица.
— Мне всё понравилось. Но больше не провоцируй меня, я и без этого найду как с тобой поиграть, моя сладкая. — Его голос был низким, с лёгкой усмешкой, в нём слышалась и угроза, и обещание.
Сердце дернулось в груди, и в там защемило от того самого странного желания — услышать не «моя сладкая», а «моя единственная». Но вместо этого он называл меня вещью, игрушкой, и мне стало горько. Боль в груди отозвалась резче, чем любая физическая.
Моя, — думала я, и в слове «моя» слышался укол. Хотелось услышать, что я его любимая. А не просто его вещь. Я разозлилась.
— Злюсь на тебя, — выдавила я, больше для себя, чем для него. Слова отдавали горечью, голос дрожал.
Он усмехнулся, и в уголке губ промелькнула добродушная насмешка.
— Какая строптивая мышка. — В его тоне было едва слышное одобрение, как будто он радовался, что я не полностью сдалась.Я стиснула зубы от обиды и от странного облегчения — то, что он называл меня «мышкой», раздражало и манило одновременно.
— Я заставлю тебя говорить мне не только в постели всю правду, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но слова врезались в меня с удивительной силой. Это было больше, чем угроза — это было обещание, которое ничего не гарантировало, и одновременно открывало дверь к чему-то большему.
— Почему ты такой… — я не успела договорить, потому что в груди что-то оборвалось.
Он молчал, и в тишине я чувствовала, как теряю смелость. Слишком много мыслей было внутри, слишком много страха и неуверенности.
— Если честно, то мне страшно, — выдавила я наконец, потому что не могла больше держать это в себе. — Я не хочу сейчас говорить о моей честности.
Он приподнялся чуть, посмотрел на меня так, что в его взгляде зажглось неожиданное тепло. Было видно, что слова мои тронули его. Он молчал несколько долгих секунд, и эти секунды тянулись, как проволока.
— Я готов принять от тебя любую правду, — произнёс он тихо. Это было почти исповедью, и я услышала в нём честность, которую обычно не давали слова. Сердце сжалось от радости и страха одновременно.
Я без излишних слов потянулася к нему, и губы сами шепнули:
— Не отпускай меня.
Он на мгновение замолчал, затем тихо ответил:
— Это навряд ли, сладкая. Мы уже связаны.
Его ответ был прост и твёрд, но в нём уже не звучали прежние угрозы исключительно как игра. В его голосе было что-то устойчивое, не подлежащие колебанию — как камень, на который можно опереться. Я прижалась к нему крепче, чувствуя, как дрожит всё тело.
Мы лежали так ещё долго, обмениваясь теплом и тишиной. Его руки не отпускали, его дыхание было рядом, и в этом молчании, в этой близости, в этих неотрешённых словах закладывался для меня новый смысл. Я хотела верить, что между нами не только договор, а что-то большее, что я ощущала прямо сейчас. Не названное пока никак, но настоящее
Глава 16
Я впервые проснулась не одна. Его грудь была у меня под щекой — твёрдая, холодная, и всё же до странного надёжная. Михаэль лежал неподвижно, будто каменная статуя, и лишь лёгкое движение его руки, обнимавшей меня, выдавало, что он не спит. Я почти боялась открыть глаза, боялась нарушить этот зыбкий миг, который так хотелось продлить.
«А что если бы это было всегда?» — промелькнуло в голове. Просыпаться так каждое утро, не думая ни о проклятых договорах, ни о тайнах, ни о его прошлом. Просто дышать его запахом, ощущать себя рядом с ним женщиной, а не обедом.
— Проснулась, сладкая? — его голос прозвучал тихо, но в нём была такая нежность, что сердце дрогнуло. Он склонился и поцеловал меня в макушку.
Я сжала пальцами его рубашку, не открывая глаз, будто от этого зависела моя жизнь.
— А что если я не хочу просыпаться? — мой голос прозвучал почти детски. — Хочу вот так лежать с тобой. Чтобы никуда не нужно было идти.
Ответа не последовало. Тишина, тяжёлая, вязкая, как туман, растеклась между нами. Я ждала — хотя бы вздоха, хотя бы какого-то намёка на то, что он услышал и понял. Но он молчал.
Я вдруг остро ощутила, как висит над нами тень — невидимая, но неотвратимая. Вчерашний вечер ничего не решил. Я по-прежнему была в подвешенном состоянии: нужна ли я ему? Или он просто играет?
— Ты опять расстроена, — констатировал он сухо, и его пальцы мягко коснулись моего подбородка, заставляя поднять лицо.
Я упрямо отвернулась.
— Не заставляй меня ломать тебя, — в его голосе прозвучал нажим, почти угроза. — Скажи, что произошло? Тебя тревожит моя сестра или что-то другое?