Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Чем больше он настаивал, тем меньше мне хотелось говорить. Но молчание жгло.
— Мне страшно говорить с тобой, — всё же выдохнула я.
Я подняла глаза — и в его взгляде впервые мелькнуло что-то, что заставило меня застыть. Там было удивление. Может быть, даже страх. А во мне боролись надежда, нежность и боль. Боль женщины, которая слишком многого хочет от мужчины, для которого, кажется, её чувства ничего не значат.
— Я понимала, на что шла, когда будила тебя, — слова давались с трудом, дыхание перехватывало, но я не могла остановиться. — Но, наверное, не до конца. Я была готова отдать жизнь. Но если бы я знала, что придётся положить на стол ещё и свое сердце…
Я не заметила как мой голос сбился. В каждом слове звучало отчаяние. Я впервые произнесла это вслух — призналась.
Он смотрел на меня так, будто я ударила его ножом. Шок. Недоверие. Холод, который с каждой секундой крепчал в его глазах.
— Ты путаешь вожделение с любовью, — наконец сказал он. Его челюсти сжались, тело напряглось, будто он сдерживал ярость. — В тебе говорит яд. Я не собираюсь тебя убивать. Выполню договор — и исчезну из твоей жизни.
Словно молот ударил по груди. Всё рухнуло в один миг.
— Нет! — я вцепилась в него, будто пытаясь удержать, не дать уйти. — Я ничего не путаю!
Он отодвинулся, и это было страшнее, чем если бы он закричал. Отодвинулся — и я почувствовала, как будто во мне вырвали сердце.
— Я думал, ты благоразумная женщина, — его голос стал ледяным. — Что ты понимаешь разницу между любовью и влечением. Но ты не знаешь обо мне ничего. Ни моей истории. Ни того, что я совершал. Ты даже не представляешь, кто я.
— Но я вижу тебя! — отчаянно возразила я. — Ты бы давно мог убить меня. Ты согласился найти моего брата. Ты заботился обо мне в мелочах. У меня к тебе чувства… какие бы они ни были, но они есть.
— Вздор, — он резко поднялся с кровати и начал одеваться.
Я села, глядя на его спину, и слова сами сорвались с губ:
— Зачем ты тогда так со мной? Целуешь, обнимаешь, остаёшься ночью рядом? Ты жесток!
Он обернулся. В его глазах мелькнула боль, но губы изогнулись в холодной усмешке:
— Мне жаль тебя. Если я уйду, тебя начнёт ломать. Если вампир пустил свой яд по венам, выход один — получать его снова и снова. Это нужно, чтобы жертва была посговорчивее.
Мир закружился перед глазами. Я осознала, что он только что назвал меня жертвой.
— Значит… я жалкая? — голос дрожал.
— Я не говорил этого! — он вспыхнул. — Не коверкай мои слова.
—Тебе дать меня. Это одно и тоже.
Он застегнул рубашку, и его взгляд вновь стал напряжённым, холодным.
И тогда я рискнула.
— Она тоже была одержима тобой? — слова сорвались прежде, чем я успела остановиться. — Та, из-за которой ты решил умереть?
Его лицо изменилось в одно мгновение. Сначала в глазах мелькнуло непонимание, потом — осознание. И следом пришла ярость.
Он оказался рядом быстрее, чем я успела вдохнуть. Его пальцы впились в мою челюсть, сжали так, что я не смогла даже вскрикнуть.
— Никогда… — его голос был низким, глухим, опасным. — Никогда больше не смей говорить о ней.
Я встретила его взгляд — и застывший в них ужас парализовал меня. Это было не просто давление. Что-то невидимое прорвалось сквозь его глаза, коснулось моего тела изнутри. Будто кровь в венах закипела, каждая клетка сжалась от боли.
Я задрожала, дыхание сбилось, по щекам хлынули слёзы. Но он не отпускал.
Я поняла: он использует силу. Ту самую, о которой шептались и пугали маленьких детей. Его воля ломала моё тело, подчиняла его, стискивала, пока я не чувствовала ничего, кроме огня и невыносимой муки.
— Михаэль… — попыталась я прохрипеть, но слова застревали в горле.
Он смотрел на меня убийственно. Словно каждую секунду решал — раздавить меня окончательно или оставить живой. Его ярость была такой сильной, что даже воздух вокруг будто застыл, тяжёлый, удушающий.
И всё же, среди этой невыносимой боли, во мне прорвалось что-то другое. Последняя искра силы, последняя правда, которую я могла сказать.
— Убей меня… — выдохнула я, с трудом разлепив губы.
В тот миг его пальцы ослабли. Он замер. Я почувствовала, как его хватка исчезает, а вместе с ней — и это невыносимое давление, ломающее тело.
Он отшатнулся, будто обжёгся. Смотрел на меня широко раскрытыми глазами — и в них впервые за всё время была не злость, а растерянность.
Я задыхалась, хватая воздух рваным дыханием. Слёзы текли по щекам, но уже не от боли, а от того, что я сказала. Я знала: он понял. Я действительно была готова умереть.