— Убей меня, — повторила я тише, едва слышно. — Ты выполнишь свою часть договора и без меня. Мне незачем быть рядом. Возьми мою жизнь. Прошу.
Я протянула к нему руку — слабая, дрожащая, но твёрдая в своём решении. В тот момент мне казалось, что смерть лучше, чем любить его и знать, что в ответ — только холод.
— Ну же… — прошептала я.
Он стоял, стиснув зубы, и мотал головой, словно сам себе противоречил.
— Я не возьму твою жизнь, — наконец сказал он хрипло.
— Уж лучше смерть, чем быть привязанной к любимому, у которого холодное сердце, — слова сорвались с меня сами, и я даже не пыталась их остановить. — Я не вынесу этого больше ни дня. У меня не осталось ничего. Все покинули меня.
В его глазах мелькнула боль, которую он пытался скрыть, но слишком поздно. Он резко отвернулся, схватил плащ и шагнул к двери.
— Михаэль! — мой голос дрогнул, но он даже не остановился.
Дверь закрылась за ним тихо, почти бесшумно. Но этот звук ударил в грудь громче, чем раскат грома.
Я осталась одна.
Комната показалась пустой, слишком большой. Тишина давила. Я прижала ладони к лицу, а губы сами прошептали:
— Не уходи…
Слёзы захлестнули, и я впервые позволила себе плакать так открыто, без остатка.
Глава 17
Михаель
Я вырвался из особняка как зверь, которого загнали в угол. Ноги сами несли меня, голова была пуста, а в груди грохотал один вопрос: куда бежать, если не к решению? Я знал, куда идти.
Она своим поступком, удивляла меня уже не в первый раз. Какой глупой нужно быть, чтобы прийти в лапы вампира, который триста лет не пил кровь.Но потом я понял, что это далеко не глупость. Я ждал, когда она снимет свои маски и попросит власти и богатства, а она просит не для себя, стесняя меня все ближе к границе принятия того, что она меня начала восхищать. Она, человек, который смертен. Ее жизнь, как лист на дереве, который я по своей прихоти могу сорвать и который увянет в считаные часы.
Ее самоотверженность, ее высокие моральные принципы и верность своим убеждениям — все это горело в ее взгляде, когда она молила о смерти. Последнее я четко видел в ее глазах. И это пугало.
Я думал, что она — пустая, взбалмошная девчонка. Для меня люди почти все одинаковы: проходные лица, тени, чьи желания можно свести к одному — к еде, к крову, к выгоде.Я испытывал её, намеренно создавал вопросы и наблюдал за ответом. Мы шли пешком, и она не жаловалась. Даже когда яд играл в ней и возбуждение рвалось на поверхность, она держала себя. Усталая, но выдержанная. Она заботилась обо мне, и это слышалось в её голосе — забота, тонкая и простая. Её слуга любила её — и это тоже говорило о ней многое. Она не просила для себя. Её просьба была для людей. И самое страшное — когда она произнесла ту фразу о смерти, я увидел в ней отголосок самого себя.
Я был так зол, как она посмела упомянуть мою любимую. Пусть она думает, что прошло триста лет с того события, для меня это все было как вчера.
Все еще больно, чтобы отпустить. Я потерял контроль, неосознанно причинил ей боль, всеми своими стремлениями пытаясь защитить самое дорогое, что было у меня внутри.
Но именно в этот момент, когда ее выкрутило от боли, когда обычно в этом месте люди просили пощадить их, умоляли, были готовы на все, она просит убить ее…
Я увидел в ее глазах свое отражение. Мне стало страшно, а это чувство было мне настолько чуждо, что я удивился. Словно я вдруг увидел самую уязвимую часть себя, ту, что почти тысячу лет скрывал даже от собственной сущности.
Конечно, я не думал в тот момент, когда она меня разбудила, что все так обернется. Я вообще там плохо соображал, ведомый жаждой, готовый разорвать ее на части. Я еле смог удержаться, чтобы не испить ее до суха. Лишь мой самоконтроль позволил оставить ее в живых.
Я знал, что вожделение станет ее спутником, но яд не зарождает любви и глубоких чувств. Я разозлился, думая, что она не понимает разницы. Она умна, я видел это. Но она и смела. Настолько, чтобы быть честной с собой о своих чувствах.
Все сжималось внутри от ее вида. Даже сейчас перед глазами стояло ее лицо и этот отверженный взгляд. Мне было страшно от мысли, что ее слова правда и у нее ко мне действительно зародились чувства. Тогда то, что я делал с ней… нет, мне оправданий на это нет.
Договор не предполагал, что она должна была отдать мне кровь. Он предполагал услугу за услугу. Мне эту услугу была оказана ее предками, мужчина, что сокрыл мою женщину, который помог вывести ее в другой город, пока я пытался понять, кто плетет заговоры против меня. И тогда это действительно спасло ее и дало мне время. И как я понимаю, возможность воспользоваться правом попросить у меня услугу передавалась из поколения в поколение, которым и воспользовалась Верна, когда у нее не оказалось выхода.