И вот я опять вернулся в это место — моей гибели и моего спасения. Чтобы вновь обрести шанс. Только на что? Будет ли это моей погибелью в этот раз или исцелением? Я не знал.
Я возвращался в поместье с твёрдым намерением, обдумав всё и расставив по местам в голове. Я дам ей выбор, я объясню всё как есть. И теперь я ещё отчётливее понимал, что если она захочет, я останусь рядом, хоть и не совсем знаю, чего до конца хочу.
Может, я в какой-то мере узнал в ней себя? Она пришла ко мне так же, как когда-то я пришёл на ту пустошь; она настолько отражала меня, мою суть. И я понимал её, как никто другой. Если у неё действительно есть чувства, я просто дам этому место — допущу их. Не отвергая, не причиняя боль. Не в её век.
Хотел ли я тем самым защитить себя — того умирающего мужчину, что ещё жил во мне, — или мои чувства к ней отделены от этого, я не понимал. Но я чувствовал большую правильность в мысли о том, что хочу, чтобы она была в моих объятиях: , когда я могу защитить её от всего внешнего, оберегая её покой. В этом я буду с собой честен.
Я вернулся в особняк. Когда вошёл в комнату, утро ещё было молчаливым и бледным. Она спала, полураскрытая; простыни и одежда были собраны в кучу. Её сон явно был беспокойным. Я сел и взял её руки в свои. Она что-то мычала во сне, словно видела кошмары.
— Верна, — я хотел разбудить её, сказать, что рядом. Потом обнять, чтобы она успокоилась и уснула на моей груди. И наслаждаться этим временем, пока она не проснётся. Но то, что я увидел на её запястье, выбило меня из колеи сильнее любых слов. Там, словно цветок на мёртвой земле, была метка — чужой знак, чёрный и точный, оставленный тем, кто имел наглость пометить её как добычу.
Я слишком хорошо знал, что это значит.
В груди зажглось что-то, похожее на паническую ярость. Как? Кто? Кто, кроме моей сестры, знает о том, что я вернулся? Кто ещё знает о ней? Это не могло быть случайностью.
Я схватил её запястье, чтобы убедиться ещё раз; кожа под моими пальцами была горячей — именно жар; это была тёплая дрожь жизни, но знак стоял, словно клеймо, приговаривающее к смерти.
Сердце сжалось: я почувствовал себя как тот, кому острый нож вонзили в спину, и в тот же миг понял гораздо более простую вещь: теперь для меня это уже не игра долга. Это не жалость, не акт спасения. Это стало личным.
Я злился на себя, что оставил её одну. Я думал, ей здесь безопасно — как же я ошибался.
Я сел, облокотившись о спинку кровати, притянул её к себе и уложил на свою грудь. Я чувствовал, как её сердце меняет ритм, как меняется дыхание. Она сжала мою рубашку, натянув ткань, и своим нежным голосом произнесла моё имя:
— Михаель.
Глава 19. Он ушел
Он ушёл, и я не знала, вернётся он или нет. Я металась, хватаясь за мысли, как за что-то, что могло спасти, выискивая хоть малейшую надежду на то, что увижу его ещё раз. И, конечно, он мог не вернуться: даже если между нами был договор, всё, что он мне должен, — это найти моего брата. Ни быть со мной, ни видеться, ни делить жизнь — ничего этого он не обещал. Ничего.
А когда-то хоть кто-то мне что-то обещал?
Отец. Я всегда должна была оправдывать его ожидания. С самого детства — с того дня, когда от нас ушла мама. Я помню тот день. Она умоляла папу о чём-то, тогда я ещё не до конца понимала, что происходит. Он был холоден, а мама металась по комнате, не находя себе места. Он молчал. Она плакала, говорила, что ей больно, что так больше не может, но и без детей тоже не сможет. Моё сердце тогда сжалось, ведь я уже сложила в уме картинку: мама собирается оставить нас. Стало страшно, но показывать своё присутствие я не решилась.
Я ещё много лет винила маму. Зачем она ушла? Зачем оставила меня? Ведь только её тёплые объятия могли утешить. Папа говорил, что она нас предала. И я ему верила. Было больно и обидно. С тех пор почти не осталось ничего тёплого, особенно в детстве. Отец постоянно отсутствовал. Я жила в окружении гувернанток и учителей. Папа гордился моими успехами в учёбе, и я радовалась этим крохам внимания.
Брат тогда уже учился в военном училище. Он был старше меня на десять лет, и в моей жизни присутствовал лишь до того времени, пока мама была рядом. Ему было уже шестнадцать, когда всё случилось, поэтому тёплых отношений с ним не сложилось.