Жаль ли ему меня?— мелькнуло у неё. Но ответить было невозможно. Этот человек — или зверь? — слишком давно разучился жалеть.
И всё же в его движениях не было злобы. Скорее — холодный интерес, как будто он наблюдал за явлением, которое давно забыл.
— Сколько бы ты ни плакала, — наконец произнёс он, и в его голосе снова зазвенела сталь, — тебе всё равно придётся поесть.
Её всхлипы стихли. Она подняла на него покрасневшие глаза. И впервые заметила: он был рядом, он не оттолкнул её, не наказал за слабость. Но и тепла в его взгляде не было. Только неизменное, тяжёлое внимание.
Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Голос сорвался хрипло:
— Я… поем. Но сначала… мне нужно…
Она смутилась, щеки вспыхнули, но всё же договорила:
— …в туалет.
Она попробовала встать — и тут же рухнула обратно на простыни. Ноги отказались держать.
Его руки подхватили её прежде, чем она ударилась о пол. Он поднял её, словно она ничего не весила.
— Вряд ли здесь остались удобства, подходящие для таких, как ты, — сказал он, не глядя на неё. — Но посмотрим.
Он донёс её до старой двери, приоткрыл
Она кивнула и вошла. Комната и правда напоминала старую ванную: каменные чаши, остатки ржавых труб, зеркало в трещинах. Всё покрыто пылью и временем.
.
Когда она вышла, он снова подхватил её и вернул на кровать.
— Ты слишком слаба, — сказал он и усадил её, устроив подушки за спиной. Пододвинул поднос. — Ешь.
Он снова взял ложку, и на этот раз она не сопротивлялась. Голод победил.
Первую ложку она проглотила с трудом, ком всё ещё стоял в горле. Но потом тело напомнило ей, что оно живое. Она ела медленно, но не отводила взгляда от него.
Он сидел рядом, чуть откинувшись в кресле, и наблюдал. Не мигая, не отводя взгляда, будто изучал каждое её движение.
— Тебе нравится смотреть? — не выдержала она, её голос был почти шёпотом.
— Я должен знать, выживешь ли ты, — просто ответил он. — Иначе договор потеряет смысл.
— Я думала, тебе всё равно.
Он чуть склонил голову, усмехнувшись уголком губ.
— Всё равно, мышка. Но я привык доводить до конца начатое.
— Не называй меня так, — она сжала ложку в пальцах.
— Почему? — его усмешка стала чуть шире. — Ты дрожишь от страха, но при этом лезешь ко льву в пасть. Разве это не мышиное безумие?
— Это смелость, — возразила она, хотя голос её дрогнул.
Он наклонился вперёд, опершись локтем о колено, и наклонился так близко, что его холодное дыхание коснулось её щеки.
— Нет. Это отчаяние.
Верна замерла, сердце заколотилось. Её губы дрогнули, но она ничего не ответила.
Он откинулся назад, снова наблюдая, словно проверяя её пределы.
— Ешь, — повторил он. — У нас будет разговор.
Она послушно продолжила. Но каждый кусок давался ей не только усилием тела, но и усилием воли — выдерживать его взгляд.
Она доела едва половину — больше не смогла. Отодвинула поднос и вытерла губы. Сил почти не прибавилось, но тело уже не дрожало от голода.
Он сидел напротив, в кресле, откинувшись назад, и всё так же наблюдал.
— Что теперь? — наконец спросила она.
— Теперь, — он переплёл пальцы, положив руки на подлокотники, — ты должна решить, куда поведёшь меня.
Она моргнула.
— Поведу?
— Ты же знала, на что шла, — его взгляд стал тёмным, пронизывающим. — Ты заключила со мной договор. А значит, ты ведёшь, а я — исполняю. Но всего один раз.
Её сердце кольнуло. Только одну просьбу.
— Мы должны вернуться в моё поместье, — наконец сказала она. — Там ещё живы те, кто мне верен. Это двое суток пешком… если только не найдём лошадей.
Он слегка кивнул.
— Ты пришла сюда одна?
— Да.
Он усмехнулся, качнув головой.
— Слишком смелая мышка.
— Я не мышь, — возразила она, но прозвучало это слабо.
Он подался вперёд, и его глаза блеснули в полутьме.
— А кто же? Девчонка, которая решила, что сможет повернуть время вспять? Или женщина, которая настолько отчаялась, что готова лечь в постель с чудовищем?
Она вздрогнула.
— Я не…
— Не лги хотя бы себе, — перебил он холодно. — Ты знала, что пробуждение меня — это приговор. Вопрос только, чей.
Слёзы снова блеснули в её глазах, но она не отвела взгляда.
— У меня не было выбора. Я… я не готова умирать.
Некоторое время он молчал, разглядывая её так пристально, что казалось, он читает каждую её мысль.
— Смерть, — произнёс он наконец медленно, — часто честнее, чем жизнь. Но раз уж ты выбрала меня… — он склонил голову, в его голосе скользнула едва заметная насмешка. — Ты должна хорошо обдумать, чего хочешь. Потому что твоя единственная просьба станет твоей судьбой.