От этих воспоминаний по щекам потекли слёзы. Михаэль наклонился ко мне и вытер их, смотря на меня своим нежным взглядом. Казалось, в нём так много тепла, что хотелось утонуть в нём, раствориться и забыть про всё на свете. Он не спрашивал, почему я плачу, что со мной происходит. А лишь осторожно снял с меня платье, переложил голову на подушку и накрыл одеялом. Его пальцы двигались медленно, аккуратно, как будто он действительно боялся задеть мою хрупкость.
От его нежности и заботы слёз стало ещё больше. Я совсем растерялась, ощущая к нему благодарность за всё, что он сделал для меня сегодня. За то, что остаётся рядом и заботится обо мне. Сердце болезненно сжалось — я давно не испытывала этого чувства, когда рядом мужчина и ты не ждёшь удара, а только… тепла.
— Хочешь, я побуду с тобой? — он произнёс это почти шёпотом, но так, что у меня внутри что-то дрогнуло.
Мне было приятно, что он спрашивал сейчас о том, чего хочуя. Мне не хотелось сейчас играть ни в какие игры, не хотелось прятаться за маски. Хотелось обычной заботы, внимательности к моим потребностям и чувствам.
И как вышло, что в мои годы у меня не оказалось ни одного такого человека? Как вышло, что обо мне заботится тот, кто вообще не должен этого делать? И этот контраст, который я чувствовала внутри сейчас, разрывал. Боль и одиночество — и его тепло. Ощущалось так, как если бы я очень сильно промёрзла, и тут что-то тёплое коснулось меня, обжигая, причиняя боль.
Так же его прикосновения, слова, тепло в глазах. Всё это топило мой лёд, обжигая. Он лёг рядом, обнимая меня, а я уткнулась ему в грудь так, чтобы он не видел, что я дала волю всем своим следам. Я беззвучно рыдала. Но, наверное, меня выдавали то, что я иногда шмыгала носом, вздрагивала и неровно дышала.
Он гладил меня по спине, просто оставаясь рядом. Давая пространство для моих чувств. Его ладонь скользила вверх и вниз, успокаивающе, будто рисуя на моей коже невидимые знаки.
И мне ещё больше хотелось верить, что между нами может быть что-то большее, чем договор. Уж очень больно было бы мне потом, если он исчезнет из моей жизни, со всем теплом, что мне дарит сейчас. Но об этом не хотелось думать совсем, по крайней мере не сейчас. Сейчас он был рядом, хотя мог и не быть. И эта мысль тоже очень грела.
Вероятно, для меня сегодня был день каких-то откровений. Всё, что происходило — разговоры, взгляды, даже простые жесты Михаэля — казалось чем-то важным, будто я иду по коридору, стены которого сложены из новых смыслов. Мне очень хотелось поговорить с ним, сказать всё, что застряло внутри. Сердце билось глухо и тихо, как будто боялось выдать меня.
— Знаешь, сейчас я чувствую себя такой наполненной, но очень боюсь опять встретиться с пустотой, — слова вырвались из меня медленно, с паузами, как будто я сама боялась их услышать.
Он замер. Его рука, скользившая по моей спине, остановилась, а взгляд, мягкий и внимательный, задержался на моём лице. И какое-то время он молчал, словно переваривал каждое моё слово. Но потом его руки продолжили гладить меня по спине, волосам, как будто утешая, обволакивая мягкой, но прочной заботой. Его пальцы раздвигали пряди, слегка запутывались в них, и от этого движения по телу разливалось странное тепло.
— Когда я был простым человеком, — начал он тихо, глядя куда-то в сторону, — я работал мастером глиняного дела. Делал кувшины для воды, разные горшки, красивые вазы. Занимался этим двадцать лет, переняв мастерство у своего отца.
Было так странно слышать рассказ о его жизни. Каждое слово звучало, как будто вырывалось из глубины веков, и я замерла, прислушиваясь к каждому звуку, как ребёнок, слушающий сказку перед сном.
— И однажды я потерялся в своей жизни. Казалось, у меня было всё: дело, которое приносит мне доход, дом, семья. Внешне всё было хорошо. Но внутри было пусто. Я слышал от людей, какой я хороший и как, наверное, здорово иметь всё, что есть у меня. Они видели только атрибуты моей жизни, но не меня, — его голос стал мягче, почти грустным, и я почувствовала, что он говорит это не просто так, а как исповедь.
— Однажды я делал кувшины. И когда нужно было их уже обжигать, то я неаккуратно взял подставку, на которой они стояли. Все они испортились, упав на пол, — он чуть опустил голову, как будто видит эту сцену снова. — Я испытал разочарование, бессилие. Время уже было позднее, поэтому я бы не успел всё переделать. Я смотрел на то, как эта глина лежит на полу, и внешне она оставалась просто глиной. Так же, как если бы она стала кувшином или осталась лежать в земле. И я осознал, что кувшин ценят за пустоту внутри, а не за то, какой он красивый.
Я слушала его и вдруг поняла, что каждое его слово проникает в меня глубже, чем просто рассказ о глине. Это как будто обо мне.