Я посмотрел на неё строго. Я знал, что не верил ей. Строгость — защита. Но внутри всё ещё тлела искра привязанности; та женщина, которую я любил, жила где-то под этой новой шкурой.
— Это ты поставила метку Верне, — казалось, до меня сейчас дошёл очевидный факт. Когда вопрос вырвался из груди, он прозвучал не обвинением, а холодным прозрением: это объясняет слишком многое.
— Да, теперь нам ничего не мешает быть вместе — её слова были как нож. В их конце слышалась холодная решимость, и в ней — презрение к человеческой жизни вообще.
— То есть ты действительно была намерена её убить? Я был возмущён, больше своей слепостью. Куда я смотрел, когда был с этой женщиной? Я же не мог быть настолько слеп. Я видел в ней другое тогда, и оно было настоящим. Когда всё изменилось? Что произошло? Той нежной, светлой Илерии больше не существовало.
— Но она же всего лишь человек, Михаэль! — Тон её звучал почти обличительно, и в нём я слышал попытку оправдаться: «это была необходимость», — но я отказался принять это как объяснение.
— Ты тоже для меня была человеком. И для меня, в отличие от тебя, это было лишь вчера. — Мои слова резали, и в них — не только боль, но и попытка вразумить. Для меня вчера — это был последний вздох, последний поцелуй и обещание умереть с нею. Для неё — вчера, видимо, была обычная праздная жизнь, и эти триста лет она вполне спокойно жила.
Казалось, она напугалась. Вероятно, не того она от меня ожидала. Её вид был более чем растерянный. Я видел, как её уверенность трескается, как маска спадает. В этих искрах растерянности прячется правда. По её мнению, я настолько наивен, что закрою глаза на всё это? Нет. Я похоронил для себя ту Илерию ещё в ту ночь. Кто эта женщина передо мной - я не знал вовсе.
— Ты мне лжёшь, — как истину произнёс я, но это было интуитивное знание. Это не обвинение, а приговор, вынесенный сердцем. Я чувствовал ложь в каждой ниточке её речей, в том, как дрожит голос.
Она шагнула назад, оступаясь и задевая что-то стоящее на столе позади неё. Я должен проверить. Её испуг — живой, нефальшивый, и в этот миг я решаюсь: разобраться.
Я настиг её, прижимая к столу ещё сильнее, заставляя посмотреть мне прямо в глаза. Мои пальцы — как железные обручья — сжимают её слов, и я не позволю ей уйти от правды.
— Михаэль, нет, ты никогда… — Её мольба звучала, как попытка поймать падающий нож. Но слишком поздно: река уже вышла из берегов.
— Да, я никогда не применял силу на той, кого любил. Но похоже на то, что её уже давно нет. — Мои слова — как указание, как приговор к тому образу, что я носил в сердце. Этот образ умер прежде, чем она предала моё доверие.
Глава 40
И я проник в её сознание, поджигая её кровь, выворачивая наизнанку. Своей волей принуждая обнажить свои воспоминания. Я не просто смотрю — я буквально вхожу в её память. Это как войти в дом, стены которого пахнут её страхами, её тайнами. Я вижу мельчайшие подробности: как она обнюхивала тёмные аллеи, как шептала имя Валео, как просила новую судьбу.
Она не могла сопротивляться по своей природе. И я видел эти картины, в которых утопал. Как она печалилась, что я не даровал ей вечную жизнь. Как она связалась с Валео. Как вся её смерть была лишь хитрым планом. Она боялась, что я вернусь, лишь потому что знала, что её может ждать смерть за предательство. Картины одна за другой обрушивались на меня: переписка в потайных письмах, встречи в подвалах, обещания, ложь. Всё это было для меня как смертный приговор моей любви.
Я утопал в этих картинах, чувствуя, как гнев лавиной сносил мой рассудок. Гнев становился огнём — горячим и слепым. И все иллюзии сгонялись в нём.
Меня остановил лишь звук хруста и её крик; я сжал её челюсть до сломанных костей, сам не замечая.
Я отошёл от неё, чётко осознавая, что ещё чуть-чуть, и она была бы уже мертва.
Она упала на пол, я знал, что её телу сейчас больно, и ей нужно время для восстановления.
— Как бы мне больно ни было, не думала же ты, что я пойду на поводу у этих чувств, когда ты низко обманула меня? — Мои слова упали тяжёлым камнем. Она молчала, уже понимая, что передо мной не оправдаться, склонив голову и опустив глаза вниз.
— А я же правда чуть не умер, и ты, зная это, ничего не предпринимала. Я видел, что ей больно. Но никакой жалости не было. Да, меня всё ещё разрывало от осознания. Но я чётко знал, что больно лишь от того, что разбивается иллюзия того, во что я сам поверил. Я страдал от краха своего образа. Она, которую я выстраивал и боготворил, оказалась вот такой — алчной, не гнушающейся ничем перед своими целями.